Они вышли на Малой Садовой, взялись за руки и решили зайти в парикмахерскую: Надя решила, что Фёдору надо немного скинуть волос. Посидели, подождали очереди, в конце которой Фёдору перед зеркалом сделали причёску, приняли деньги и пожелали удачи. Дошагали до кафе «Огонёк», заказали суши и пиво, съели и выпили их.

В кафе вошёл маленький Шелер за руку с человеком вообще, они сели за столик у входа и заказали «Мартини лайт». Фёдор незаметно сфотографировал их. Макс Шелер будто напоминал дрессированное всемогущее и всесталинское, походил на парк, в котором играли дети. Он пил и блевал глазами, исторгал ими алкоголь, опьяняющий воздух, скатерть, людей. Немыслимое исходило от него, но главное – источалась ранняя смерть, разбегающаяся десятками работ по углам. Левый глаз был кроссвордом, правый – сканвордом: они решались человеком вообще, пьющим и говорящим стихами Бодлера, Верлена и Валери. Поэзия перемежалась матом на французском языке и ящиками коньяка «Арарат».

Фёдор закурил, зажёгши спичку от подошвы ботинка, бросил взгляд налево и увидел за столом Чорана и Сиорана, борющихся руками, поставленными на книги. Он подошёл и увидел вблизи издания: они были трудами Ницше на языке внезапного оригинала – на языке Армении, на наречии гор, на диалекте горя, когда страна – это человек, сидящий в психушке, запертый в ней. Величайший мыслитель, с камнями – буквами на полях. С целыми пирамидами и курганами, внутри которых – трупы, чьи сердца постепенно выходят из спячки и исполняют «Стук», песню как жизнь свою.

7