Короткий вздох - и тишина. Илья чувствовал, что сестра стоит в двух шагах, слышал её дыхание. Молчал. Скулы горели. И даже когда чуть слышно скрипнула и закрылась за Варькой дверь в горницу, он не почувствовал облегчения. Постояв с минуту, шагнул в угол, на ощупь нашёл бочку с водой, черпнул ладонью наугад и, захлёбываясь, тянул из пригоршни студёную, с кусками льда воду до тех пор, пока не провалился горький, мешающий вздохнуть ком в горле.

Глава 9

После Рождества ударили морозы, да такие, что старые цыгане всерьёз уверяли: грядет конец света. По утрам застывала вода в вёдрах и рукомойниках, стёкла домов прочно затянуло ледяными узорами, мостовая промёрзла так, что копыта лошадей цокали по ней, как в летний день по камням. Дни стояли ясные и солнечные, но на улицах было пусто: москвичи предпочитали отсиживаться дома, у тёплых печей. Даже цыгане не отваживались выбираться на Конную площадь. Только Кузьма продолжал геройски носиться по Тишинке - до тех пор, пока не отморозил себе нос и уши. Варька оттирала мальчишке пострадавшие места гусиным салом, Митро хватался за ремень, а сам Кузьма охал и клялся всеми угодниками, что ноги его больше не будет на Тишинке, – только бы нос не отвалился. К счастью, нос остался на месте.

В один из вечеров в дверь Большого дома постучали. Марья Васильевна, Стешка и Митро, игравшие за столом в лото, удивлённо переглянулись.

– Кого в такой мороз несёт? - пожал плечами Митро. - Стешка, отвори.

Стешка с неохотой отложила мешочек с потёртыми бочонками, закуталась в шаль и побежала в сени. Через минуту оттуда послышался её радостный голос:

– Ах вы, мои дорогие, мои золотые, бралиянтовые! Владислав Чеславыч, Никита Аркадьич! Проходите, дорогие, рады вам! Что это за демон печальный с вами? И вы, чяворалэ, заджяньте[59]!

– Скубенты… - улыбнулась Марья Васильевна. Отодвинула карточку лото, поправила волосы и скомандовала выскочившей на стук младшей дочери: – Алёнка, ступай, вели Дормидонтовне самовар гоношить.

Девчонка, блеснув зубами, кинулась в кухню. Митро сгрёб в мешок бочонки лото вместе с карточками и зашарил ногой под столом в поисках снятых сапог. Обуться он не успел: из передней грянуло оглушительным басом:

– Здра-а-авствуйте, девы юные и непорочные-е-е!!!

Марья Васильевна рассмеялась:

– Вот ведь глотка лужёная… В хор бы хоть одного такого. Эй, Никита Аркадьич! Сделай милость, умерь голосок! Стёкла вылетят, а на дворе чай не лето!

"Скубенты" уже входили в комнату. За ними протиснулись синие от холода Илья и Кузьма. Они наспех поздоровались со всеми и кинулись к печи.

– Мир дому сему-у-у! - снова загудел Рыбников, входя в двери и, по обыкновению, стукаясь лбом о притолоку. Студенту последнего курса консерваторского училища было всего двадцать, но из-за гигантского роста, необъятных кулаков и "стенобитного", по выражению Кузьмы, баса он казался настоящим атаманом Кудеяром. Ходил Никита Аркадьич в одном и том же старом, сером, расползающемся на швах сюртуке (зимой к нему добавлялась ещё и куцая шинелька), всегда был голоден, никогда не имел денег и не знал, что такое печаль. Цыгане, к которым Рыбников захаживал запросто, прозвали его "Медведь-гора".

Из-за плеча Медведь-горы выглядывал Заволоцкий - тонкий голубоглазый мальчик со светлыми, нежно пушащимися над губой усиками. Поляк из Кракова, Заволоцкий заканчивал курс фортепьяно у самого маэстро Донатти, но средств на оплату учёбы хронически не хватало. В Краков к отцу, судебному следователю, шли слёзные письма, в ответ на которые иногда приходило несколько ассигнаций, но гораздо чаще - такие же слёзные жалобы на отвратительное положение дел и нерегулярную выплату жалованья. Кроме Владислава в семье было семеро детей, и надежда русского фортепьянного искусства вынуждена была бегать по урокам за пять рублей в месяц. Немногим лучше дела обстояли у Рыбникова, который иногда пел в хоре церкви великомученика Георгия и ссужал друга деньгами. Когда же наступали чёрные дни полного безденежья, приятели садились сочинять драматическое воззвание к матери Рыбникова - попадье-вдовице в Тамбовскую губернию.

Попадья была уверена, что единственное чадо учится в Москве в семинарии, и исправно высылала деньги, на которые двое друзей-студентов жили безбедно в течение целой недели.

Видимо, в этот раз тамбовская попадья оказалась особенно щедра:

Рыбников потрясал пакетами с пряниками и конфетами.

– Вот, фараоново племя, - гуляем! Заволоцкий, где ты там? Доставай сердешную!

Бутылка зелёного стекла была преподнесена Марье Васильевне с поясным поклоном:

– Не извольте отказать, сударыня! Этого года наливочка, от матушки.

– Вот угодил, дорогой мой! - обрадовалась Марья Васильевна. - Эй, Алёна, Стешка, кто-нибудь там! Бегите за Глашей, за тётей Таней. Вот рады будут! Да вы садитесь, молодцы, сейчас все девки наши сбегутся!

"Молодцы" устроились на диване, растирая красные, замёрзшие руки. Их окружили молодые цыгане:

– Что-то давно вас видать не было, Никита Аркадьич. К маменьке ездили?

– В ниверситете-то всё слава богу?