Читаем Дорогой длинною полностью

– Не буду! - отрезала Настя, отворачиваясь. - Оставь, отец, клади вместе с остальными. Сергей Александрович не обидится.

Яков Васильевич не стал настаивать, бросил кольцо в шкатулку с деньгами.

Испуганная Симка спряталась за спины цыган, но на неё уже никто не обращал внимания. Все сделали вид, что ничего не произошло. Делёж продолжался.

После окончания расчёта с теми, кто работал в хоре, в комнату входили старые цыгане. Илья знал их всех: Татьяну Михайловну, высохшую и маленькую старушку с поблёкшими глазами, в своё время сводившую с ума всю Москву романсом "Плакали ивы", семидесятилетнюю Ольгу-Птичку, прозванную так когда-то за звонкий голос, тетю Пашу, которую длинно именовали Бессменная Графиня: она трижды была на содержании, и все три раза, как нарочно, - у графов. Приходили когда-то гремевший тенор Колька, теперь согнутый в три погибели, разбитый ревматизмом старик Николай Фёдорович; гитарист Грачё, у которого дрожали покрытые коричневыми пятнами руки; бас Бочка, седой как лунь, охрипший и сгорбившийся. Хор не оставлял своих, и деньги выделялись каждому. Получив свою долю, старики спокойно и с достоинством благодарили и, не считая денег, уходили.

Конечно, солисты зарабатывали больше остальных. Но Илья знал, что Зина Хрустальная содержит чуть ли не полсотни родственников, проживающих в Таганке; что Митро должны деньги - и чёрта с два вернут! – два десятка нищих цыганских семей из Марьиной Рощи. По поводу последних Митро ругался: "И надо же было туда сестру замуж отдать! Теперь, хочешь не хочешь, вся Марьина Роща нам родня. Чуть что - являются, просят.

Тьфу! Что я им - Попечительский совет?! А куда денешься?" Кузьма слал деньги в Ярославль; в доме братьев Конаковых постоянно толклись какие-то тётки, дядья, племянники… Так было всегда. И в таборе Илья видел то же самое: стоило кому-нибудь из цыган зажить побогаче, как немедленно объявлялись какая-то нищая родня, седьмая вода на киселе, которую нужно было брать в семью, кормить, одевать и считать кровными. Всё это называлось "романэс" и обсуждению не подлежало. У семьи Васильевых такой родни тоже было не счесть. И все цыгане Москвы слышали, что после Рождества Настя выходит замуж за князя Сбежнева. Все знали, сколько денег после этого пойдёт хору. Все ждали. Ни за одну хоровую девчонку ещё не давали таких денег. Илья озабоченно подумал: не съедят ли эти городские Настьку после того, как она им кукиш с цыганским мужем покажет вместо сорока тысяч? Кто их разберёт, может, они тут совсем обрусели, да и деньги немалые… Не табор здесь, всё не так, как положено. Илья ухмыльнулся, подумав, что никому из таборных папаш даже в пьяном сне не могло привидеться, что он отдаст дочь за гаджа, дай тот хоть миллион золотом. Да и девчонка утопилась бы, а не пошла! А эти тут… Ну и ладно! И наплевать! Других мест нету будто? Уедут в Смоленск, в Тулу, в Калугу. Даже и в Санкт-Петербург можно. Настьку любой тамошний хор с руками оторвёт - здесь, в Москве, она королева, а там ещё выше будет.

Может, и его возьмут. А не возьмут, тоже не беда, - если в городе хоть какой-то конный базар будет, с голоду они не помрут. И как бы ни кричала Настька, что никаких денег ей не нужно - о них тоже думать надо. Дети пойдут, святым духом сыты не будут.

Хорошо бы сына первого… И второго. И третьего тоже, а потом Настька пусть делает что хочет, хоть табун девок рожает одну за другой. К тому времени они уже точно станут на ноги, и можно будет с чистой душой откладывать хоть на десяток приданых… Размечтавшись, Илья не особенно следил за дорогой и уже прикидывал, во что ему обойдётся свадьба старшего сына, когда вдруг обнаружил, что стоит посередине Большой Садовой.

Тишинка, где он рассчитывал отловить Кузьму, была совсем в другой стороне. Выругавшись, Илья развернулся, подождал, пока мимо не спеша проедет извозчик с пассажиром, перебежал улицу… и нос к носу столкнулся с Катькой - рыжей горничной Баташевых.

– Илья, чёртов сын! - заверещала она на всю Садовую. - Да ты это или нет?! Ну, бог тебя послал, я как раз к вам бегу!

– Что стряслось? - испугался он.

– Совесть у тебя есть или нет, вурдалак?! Ты что, не слыхал?

– О чём?

– Да Иван же Архипыч в Пермь уж неделю как укатимши!

Только тут Илья понял. И сам не ждал, что так испугается.

– Ну и чёрт с ним. Мне какое дело?

– Илья, да ты что? - всплеснула Катька руками. - Неужто тебе в тот раз плохо было? Барыня, голубушка, исстрадалась за ним, исплакалась, голубица моя сизая, каждую ночь подушку слезами мочит, а он… Чёрт неумытый, совсем стыд потерял! Хоть бы раз зашёл, образина ты адская!

Илья молчал. С той ночи, проведённой в спальне Баташевой, прошло больше месяца, но он лишь недавно перестал вспоминать о случившемся.