Читаем Дорогой длинною полностью

– Теперь уже скоро, - сказал Яким, останавливая плот у скособочившейся вывески, гласившей: "Аптека Финогена Семахина, кровь пущать и пиявок ставим". За аптекой открывался переулок - маленький, кривой, сплошь застроенный одноэтажными деревянными домиками. Решением невесть какого начальства вдоль домов, затрудняя проезд, были поставлены каменные тумбы, называемые москвичами "бабы". Пользы от "баб" не было никакой - разве что торговцы, отдыхая, ставили на них лотки с товаром, да в осенние безлунные ночи на тумбы водружались чадящие плошки с фитильками. На одну из этих тумб Яким махнул рукой. Кузьма вытянул шею и увидел цыганку.

Она сидела на "бабе", поджав по-таборному ноги. Увидев подплывавших парней, весело помахала рукой, хлопнула в ладоши и запела:

– Ого… - тихо и недоверчиво сказал Митро. - Кузьма, ты слышишь?

Кузьма не отвечал. В горле встал комок. Кричи сейчас Митро во весь голос - он даже не услышал бы.

Певунье было не больше пятнадцати лет. Замызганная, некогда красная юбка была рваной и мокрой по подолу. Поверх потрёпанной, с отставшим рукавом бабьей кацавейки красовалась яркая, новая шаль с кистями. Правую руку - чумазую, в цыпках, - украшало колечко с красным камнем. Тёмный вдовий платок сполз на затылок, из-под него выбивались густые иссиня-чёрные, вьющиеся волосы. На обветренном лице выделялись худые скулы и острый подбородок. Чёрные глаза были чуть скошены к вискам, блестели холодным белком, смотрели неласково. Над ними изящно изламывались тонкие брови. Длинные и густые ресницы слегка смягчали мрачный, недевичий взгляд. Эту ведьмину красоту немного портили две горькие морщинки у самых губ. Они становились особенно заметными, когда цыганка улыбалась.

Закончив песню, певица протянула ладонь, нараспев заговорила:

– Дорогие! Бесценные! Соколы бралиянтовые! С самого утра глотку деру, киньте хоть копеечку, желанные! А вот погадать кому? Кому судьбу открыть, кому сказать, чем сердце утешится? Эй, курчавый, давай тебе погадаю! О, да какой ты красивый! Хочешь, замуж за тебя пойду?!

Кузьма молчал. Стоял столбом и молчал, хотя цыганка смотрела на него в упор и тянула руку, ловя его за рукав. Рядом хохотали приказчики, посматривая то на него, то на цыганку, то на насупившегося Митро, а Кузьма только хлопал глазами и не мог сказать ни слова.

Цыганка рассердилась:

– Да ты что, миленький, примёрз, что ли? Да не пугайся так, не пойду я за тебя! У нас закон такой, нам только за цыгана можно!

Приказчики снова заржали. Кузьма наконец очнулся. И тихо спросил, глядя на её чёрный платок:

–Гара пхивлы сан[77]?

Цыганка вздрогнула. Улыбка пропала с её лица.

– Ту сан романо чяво[78]?

– Аи, амэ рома[79], - вмешался Митро. - Чья ты, сестрица? Из каких будешь?

Почему одна?

В глазах девчонки мелькнул испуг. Не отвечая, она недоверчиво посмотрела на обоих цыган.

– Как тебя зовут? - повторил Митро.

– Данка… - запинаясь, ответила она. - Таборная. От своих отбилась в Костроме, теперь вот догоняю. Мы смоленские…

– Кто у тебя в таборе?

– Мужа семья. Умер он.

Разговор шёл по-цыгански, и приказчики заскучали.

– Эй, Дмитрий Трофимыч! - вмешался Яким. - Ежели вы родственницу сыскали, так, может, мы вас на сухое место отвезём?

– Сделайте милость. - ответил Митро. И вновь повернулся к девчонке:

– Слушай, ты есть хочешь? Идём в трактир! Посидим, поговорим спокойно.

Не бойся, нас вся Москва знает. Мы хоровые, с Грузин, Васильевых-цыган.

Девчонка, казалось, колебалась. Осторожно скосила глаза на свою драную юбку. Митро заметил этот взгляд.

– В трактир пустят, не беспокойся.

– Спасибо, морэ… - совсем растерявшись, прошептала девчонка.

– Яким, она с нами едет! - скомандовал очнувшийся от столбняка Кузьма.

Данка осторожно спустила босые, чёрные от загара и грязи ноги с полузатопленной тумбы. Вскоре она, неловко балансируя, стояла на плоту.

– Держись за меня, - предложил Кузьма, но голос отчего-то сорвался на шёпот, и Данка даже не услышала его слов. Зато услышал Митро и пристально посмотрел на Кузьму. Тот, нахмурившись, отвернулся.

Митро выбрал небольшой трактир на Ордынке. Внутри было тепло и чисто, стояли дубовые столы без скатертей, под потолком висели клетки со щеглами, солнечные лучи плясали на меди самоваров. Пахло ещё по-летнему - мятой и донником, с кухни доносился аромат грибных пирогов. За стойкой буфета сидел и изучал "Русский инвалид" благообразный старичок в очках. Бесшумно носились половые.

Цыгане заняли дальний столик у окошка, выходящего в переулок. Митро спросил чаю и бубликов для себя и Кузьмы, а для Данки принесли огромную миску дымящихся щей.