Читаем Дорогой длинною полностью

– Что четвёртый?.. - спросил было Илья. И умолк на полуслове, увидев платок на волосах сестры. Не любимый её зелёный, с которым она не расставалась никогда, а чёрный, чужой. Вдовий.

– Мотька?

Варька молча схватилась за голову. И тут Илья разом вспомнил всё, и рывком сел, чуть не упав тут же обратно от пронзившей всё тело боли, и схватил сестру за плечо:

– А Настя? Настя?!

– Ох, отстань, ляжь… - простонала Варька. Он послушался. И лежал с закрытыми глазами, не в силах больше смотреть на это солнце и на эти облака, пока Варька, хлюпая носом и поминутно отпивая воды из помятой жестяной кружки, рассказывала. Рассказывала о том, как она, выскочив из колымаги, чтобы помочь упрямым лошадям, с ужасом заметила, что телеги Насти нет.

О том, как сразу же завернула Мотькиных лошадей обратно, к хутору, как гнала их, стоя во весь рост на передке и молясь громким голосом на всю степь:

не переверни, господи… Господи не перевернул, но, увидев на обочине дороги лежащую вверх колёсами телегу брата и сердито бьющихся, безнадёжно запутавшихся в упряжи гнедых, Варька поняла, что Насте не так повезло, как ей. Она не помнила, как пролетела оставшиеся полверсты, как скатилась в овраг, как едва успела спрятаться в кустах краснотала, услышав негромкий разговор. Казаки стояли в двух вершках от неё, взволнованно рассуждая:

– Ить, станишники, прямо под колья, под сапоги кинулась! И за какие заслуги бог цыганям таких баб даёт?! Откуда взялась только?

– Всё едино подохнут теперь…

– Туда им, ворью, и дорога, другим наука будет! А цыганочка, кажись, ещё живая… Дядя Лёвка, поглядь - дышит?

– И слава богу, что греха на душу не взяли… Ить она - жена, должность её такая, мужика своего спасать. Может, в хутор её отнесть, там бабы посмотрют?.. Подождь, Петро, а это кто там копошится? Тих-ха… Станишники, да тут в кустах ишо одна!

Обнаруженной Варьке было уже море по колено: выскочив из краснотала и бешено растолкав казаков, она кинулась к неподвижно лежащим на дне оврага телам.

Настя по-прежнему обнимала Илью, оба они были без сознания, обоих нельзя было узнать из-за покрывающей лица, запёкшейся чёрными сгустками крови, одежда была порвана в клочья. Пока Варька, давя рыдания, пыталась определить, - живы ли, - дочерна загорелый старик с серьгой в ухе хмуро спросил:

– Родня твоя, што ль?

– Бра-ат… Му-уж… Невестка-а-а…

– Брат-то вот этот? А тот - муж? Хм-м-м… Стало быть, вдовой осталась.

Тот, другой-то, кажись, готов… Ты лучше не бежи смотреть, не дюже хорошо…

Варька даже не сразу собразила, что старик говорит о Мотьке, потому что как раз в этот миг поняла, что Настя дышит. Как можно бережней Варька стащила её с Ильи, и в ту же минуту брат чуть слышно застонал.

– От как конокрада не бей, а через неделю встанет! - восхищённо заметил кто-то из казаков. - Што делать-то с имя будем?

Услышав это, Варька вскинулась, оскалила зубы на казаков так, что они попятились, и зашлась на весь овраг истошным визгом:

– Мало вам, собачьи дети?!. Мало вам, христопродавцы, ироды, убивцы?!.

Дожили, казаки, докатились, - бабу невинную пырять! А давайте, давайте, сведите нас к атаману! Пусть поглядят люди, какие вы вояки лихие - в двадцать сапогов одну цыганку бить! И из-за чего?!. Вон они, ваши одры вислопузые, чтоб им околеть, все целые стоят, кусты жуют, а что вы мне с братом сделали, с невесткой?! Ведь он, поди, и дотронуться до ваших кляч не поспел, а вы уж навалились, живодёры растреклятые, чтоб вас черви живьем сгрызли!!! Эх вы, казаки, с бабьём воевать смелые, да где вы свою совесть схоронили, вы скажите, я пойду ей цветочков принесу-у-у-у… Тут Варьку оставили силы, и она хрипло завыла, повалившись навзничь и молотясь растрёпанной головой о землю. Десять казаков растерянно разглядывали её; затем начали тихо и смущённо совещаться. Когда Варька уже устала плакать и только судорожно всхлипывала, уткнувшись лицом в измятую траву, её тронул за плечо дед с серьгой:

– Вот что, цыганка… Ты того… Не вой попусту, время-то идёт… На ногах сюда прибегла? Иль на телеге? Одна, иль со всеми вашими?

– Од-д-дна… В те-те-телеге… Чтоб тебе, вурдалак, до света…