— Товарищи, в нашей стране начинается повое завтра, такого еще не было в мире. Кто был никем, тот станет всем! Наши хижины превратятся в дворцы, узенькие улицы — в широкие асфальтированные проспекты. Под каждой крышей поселится счастье, свободная и веселая жизнь. Это будет так, потому что этого желает наш народ, наше правительство…

Это были не слова приветствия, а прекрасная поэма о новой жизни, о нашем чудесном городе, одной из первых новостроек которого была эта школа.

Наступили сумерки. Но вдруг все кругом озарилось ярким светом. И, словно не уместившись в зале, свет хлынул водопадом из дверей и окон. Это электрическими огнями вспыхнула огромная люстра.

В зале раздался гром аплодисментов, веселые возгласы, смех, а с большого портрета, увешанного гирляндами цветов, всем нам улыбался Ильич…

УТРО ГОРОДА

МИР ОТКРЫВАЕТСЯ МНЕ

Едва вылупившемуся птенцу, наверно, кажется, что мир — это гнездышко, сплетенное из прутиков, где греет его и братьев материнское крыло. Но проходят дни, и птенец с удивлением открывает для себя ветку дерева, зеленый листок и ту страшную пропасть там, внизу, — мир неведомый, удивительный…

Бегут дни, его нежные крылышки обрастают перьями, и все чаще высовывается он из гнезда — поглазеть на окружающее. И вот наступает день, когда мать в первый раз учит его летать… И если посчастливится уберечься от коршуна, мир его ширится с каждым днем, и расстояние до земли уже не кажется пропастью, мир выходит за пределы двора и простирается далеко-далеко… Конечно, ему бывает порой страшновато, но теплое весеннее солнышко греет так ласково, что сердце птенчика радостно бьется от необъяснимого счастья…

Нечто подобное испытывал и я, когда кончилось мое детство и пришло отрочество.

После смерти Врама и тех событий, которые сделали меня и Чко героями, мир заново открылся нам, разбежался за пределы нашего квартала, оставив позади и цирюльню «Жорж»., и «контору» зурначей, и ряды жестянщиков…

МАРИАМ-БАДЖИ И „АРМЯНСКИЙ ЦАРЬ“

Мариам-баджи, с тех пор как она удочерила Каринэ, будто подменили.

— Ишь, соловьем заливается! — трунил над ней дголчи Газар.

Теперь каждый вечер жители нашего двора, выключив экономии ради свет в своих комнатах, собирались во дворе под тутовым деревом, куда от уличного фонаря падал тусклый свет. Приходила сюда и Мариам-баджи с Каринэ. И когда мы просили баджи что-либо рассказать нам, она уже не отнекивалась, как прежде. Но ее сказки потеряли былое очарование. Мы подросли, да и Мариам-баджи изменила «стиль» своего повествования.

Мы все уже читали книги. Читала и Каринэ, а Мариам-баджи, наслушавшись нашего чтения, стала щедро сдабривать свою некогда простую, естественную речь разными «книжными» словечками:

— «…И вот этот царь говорит ему: «Я дам тебе хорошую должность, будешь получать зарплату». А парень, мол: «Не могу, великий царь, свидание у меня…»

Но о своей жизни она рассказывала прежним сочным и ароматным языком. Это была печальная история, полная боли и страданий.

Баджи родилась в маленькой деревушке возле Кохба. Родителей не помнила.

— Да будет земля им пухом! — говорила она. — Мать умерла, едва я на свет родилась, и отец недолго прожил после нее. Осталась сиротой, ни дома, ни крова, а как исполнилось пятнадцать лет, повстречала Осепа, чесальщика хлопка из Муша.

— Баджи, — посмеивался Газар, — расскажи-ка нам, как ты влюбилась.

Баджи смущалась:

— Какая там любовь! Парень он был молодой, хлопок чесал в наших краях; приглянулась я ему, посватался, дядья мои и отдали.

Осеп увел баджи в Муш, и они жили там двадцать лет. У них было несколько детей, но все умирали, не прожив и года, а потом родился Каро, потом Анаит, оба, по мнению Мариам-баджи, дарованные ей «султаном мушским, святым Карапетом».

— Восемь дней била поклоны, жертву ему принесла, — рассказывала баджи.

Несколько лет она была счастлива.

— Осеп хороший был человек, Газар-джан, благослови господь его душу! Пальцем меня в жизни не тронул, и того, чтоб покричать, тоже не было, — говорила она, и глава ее увлажнялись.

Но началась мировая война, и кончилось семейное счастье чесальщика Осепа. Сам он погиб от меча турка-аскера. Баджи вместе с другими бежала из кровавой стороны.

— Анаит еще грудная, а Каро четыре годочка, — рассказывала она скорбно. — Беда была, Вергуш-джан, ой беда!.. Сколько дорог исходили, перешли Араз, голодные, холодные… Не один, не два человека — весь народ бежал, оставив и дом, и скот, и всё… Кто ещё еды припас — хорошо, остальные, как овцы, пасутся по полям, по лугам, по обочинам дорог. Малые дети — словно ниточки тоненькие. Сколько их по дорогам осталось, Вергуш-джан!..

Рассказывала она, и, содрогаясь, слушали мы историю неслыханных злодейств, дивились силе этой маленькой женщины. С двумя детьми на руках, изнуренная, убитая горем, прошла она эту дорогу ужасов…

— Пришли в Эчмиадзин, — продолжала Мариам-баджи, глотая слезы, — тут Анаит моя умерла…

— А Каро, баджи-джан? — нетерпеливо перебиваем мы ее, чтоб она не рассказывала дальше о том, как похоронила своего ребенка.