Читаем Дон-Коррадо де Геррера полностью

— Радуйся, радуйся! — вскрикивает Инфант и со всех ног летит в деревню. Запыхавшись, прибегает он в дом; будит Лизарка и рассказывает ему подробно о Дон-Жуане.

— Я, я его освобожу! — говорит Лизарко.

— Чем? Силою? — спрашивает Инфант.

— Да, силою, хотя бы то стоило мне и жизни!

— Ах! государь мой, ни сам нечистый дух не проломит башни — здесь нужна хитрость.

Инфант предлагает свои мысли; Лизарко соглашается. И они, приготовив всё нужное, ожидают полночи. Она настала и, к счастию их, была темная. Лизарко и Инфант садятся в свою коляску, едут и останавливаются в лесу^[76], недалеко находящемся от кладбища. Инфант велит Лизарку лечь в могилу, им вырытую, и выйти оттуда по данному знаку — сам идет к окну и начинает пилить железную решетку. Среди своего труда, среди радостного чувства помочь страждущему человечеству он видит бегущего Вооза. «Что мне делать? — думает он. — Солгать — грешно, но для доброго дела Бог простит». И, как будто не видя Вооза, принимается за работу.

— Что ты, собака, здесь делаешь? — закричал с яростию Вооз.

— Ах, милостивый государь! — отвечал добрый Инфант. — Я... я... — И — о великодушная ложь! — Инфант называет себя вором. — Я, — говорит он, — копал могилу и изломал свой заступ; денег у меня нет, железа купить не на что; так я хотел отломить эту решетку.

— Лжешь, старый черт! — Инфант клянется и уверяет Вооза, что это совершенная правда. — Вот деньги; купи себе железа, только впредь не воруй! — сказал Вооз, бросив ему два листина^[77], и ушел.

Инфант идет к могиле, начинает копать и чрез несколько времени опять принимается пилить решетку.

Дон-Жуан (в башне)

Кто там?

Инфант

Это я.

Дон-Жуан

Что ты делаешь?

Инфант

Молчи! Ты скоро узнаешь.

Наконец работа его оканчивается. Он дает знак Лизарку. Лизарко подходит.

— Добрый мой барин! — говорит он со слезами. — Сюда, к нам, скорее!

— Лизарко! — говорит Дон-Жуан. — Не обманываются ли глаза мои? Горе мне, что я не могу обнять тебя — тебя, любезный Лизарко!

— Барин, барин мой! дайте еще себя услышать.

Инфант между тем бросает в окно веревку, и вместе с Лизарком вытаскивают старого Жуана.

— Лизарко! — вскрикивает Жуан и бросается ему на шею; слезы радости смешиваются вместе, губы их соединяются вместе; они забывают свое неравенство и обнимаются, как братья; чрез несколько секунд Дон-Жуан вырывается из объятий Лизарка, вырывается, чтобы броситься в объятия Инфанта; но в какое пришел он изумление, когда его не увидел. Лизарко осматривается во все стороны, но не видит его.

— Инфант, Инфант! — кричат вместе Жуан и Лизарко. Одно эхо повторяет их крик.

— Не кричите! Я здесь, — отвечает Инфант из окна, откуда вытащили Дон-Жуана. — Поезжайте с Богом! — говорит он.

Дон-Жуан

Инфант, Инфант! чувствую красоту твоего намерения, однако не допущу тебя исполнить его.

Инфант

Так и сам погибнешь! Завтра, верно, узнает Вооз о твоем побеге и завтра ж пошлет адскую почту^[78] по всем странам света; завтра, если он и придет, то в темноте почтет меня за тебя.

Дон-Жуан

Как? Ты хочешь добровольно морим быть голодом?

Инфант

Об этом не беспокойтесь; в нашей деревне есть еще добрые души — мой сосед будет кормить меня.

Дон-Жуан

Ты хочешь предаться в руки варвара? Нет, я этого не хочу!

Инфант

Да я и сам этого не сделаю.

Дон-Жуан

Бросившись в огонь, ты говоришь, что лежишь на снегу.

Инфант

Чрез несколько времени я уйду.

— О, добрая, редкая душа! — вскричал Дон-Жуан. — Люди, люди! посмотрите на человека, который, видя занесенную секиру на невинного, подставляет под нее свою голову. Инфант! двери Царствия Небесного отворены для тебя. Прощай! — сказал Дон-Жуан, залившись слезами.

— Прощай, добрый человек! — повторил Лизарко и почти насильно увел Дон-Жуана; приходят к коляске — и уезжают.

Глава 5

Какое может быть целительнее лекарство, как не приправленное нежностию. Неизвестный наш начал выздоравливать и вместе узнавать, что сердце Олимпии не есть сердце женщин, живущих в замках. Так, она питала к нему чувства нежные, благородные, такие чувства, какие только гонимая добродетель вселяет в сердца чувствительные. Он выздоровел и не находил слов благодарить ее; он хотел идти — Олимпия обещала отпустить его, но не прежде, как окончит он трогательную свою повесть.