Читаем Дон Кихот полностью

— Сеньора принцесса, должно быть, хотела сказать, что первое место, где она услышала о вашей милости, была Осуна; высадилась же она в Малаге.

— Да, именно это я и хотела сказать, — подтвердила Доротея.

— Тогда все понятно, — сказал священник. — Итак, продолжайте, ваше величество.

— Мне нечего прибавить, — сказала Доротея, — кроме того, что наконец судьба надо мной сжалилась и я нашла сеньора Дон Кихота. По своей любезности и великодушию он согласился оказать мне помощь. Он обещал мне выступить против великана Пандафиландо Свирепоглазого, и я не сомневаюсь, что он одолеет это злое чудовище и возвратит мне то, что у меня незаконно отнято. Все это должно совершиться как по-писаному, ибо так предсказал мой добрый отец Тинакрио Мудрый. Кроме того, в грамотах отца на греческом и на халдейском языках было написано: если рыцарь, о котором говорится в предсказании, отрубив великану голову, пожелает на мне жениться, то я должна немедленно, без всяких оговорок, стать его законной супругой и вместе со своей особой отдать ему власть над королевством.

— Ну, что ты на это скажешь, друг мой Санчо? — воскликнул Дон Кихот. — Ты слышишь, о чем идет речь? Не говорил ли я тебе этого? Вот у нас и королевство, которым мы можем править, и королева, на которой можем жениться.

— Ей-богу, верно! — сказал Санчо. — Нужно быть болваном, чтобы не свернуть шею этому сеньору Пандафиландо и не жениться на принцессе!

Сказав это, он от полноты чувств сделал два огромных прыжка, потом схватил за уздечку мула, на котором ехала Доротея, и, остановив его, бросился перед ней на колени, умоляя позволить поцеловать ей руку как королеве и сеньоре. Кто бы не рассмеялся, видя это безумие господина и простодушие слуги! Доротея протянула ему руку и обещала сделать его важным вельможей, когда небо позволит ей снова вступить во владение своим королевством. Санчо стал ее благодарить в таких выражениях, что присутствующие снова рассмеялись.

— Такова, сеньоры, моя история, — продолжала Доротея. — Теперь мне остается досказать только немногое. Когда мы были уже в виду гавани, поднялась страшная буря. Корабль наш потонул, и все мои спутники погибли в волнах разъяренного моря. Только я да этот бородатый оруженосец уцелели; ухватившись за доски, мы каким-то чудом добрались до берега. Впрочем, и вся моя жизнь, как вы видите, есть чудо и тайна. На этом я и кончаю свой рассказ. Простите, если я сказала что-нибудь лишнее некстати. Сеньор лиценциат заметил, что тяжкие несчастья лишают памяти тех, на кого они обрушиваются, — а вся моя жизнь была доныне сплошною цепью горестных бедствий.

— О высокородная и отважная сеньора, — торжественно сказал Дон Кихот, — как бы велики и удивительны ни были испытания, которым придется мне подвергнуться, клянусь, что я до конца выполню свое обещание. Я последую за вами на край света навстречу свирепому врагу, и с помощью бога его дерзкая голова падет под ударом моего доброго меча. Когда же я покончу с ним и введу вас в мирное владение вашим государством, вы сможете располагать собой по вашему свободному усмотрению, ибо сердце мое занято, воля пленена и разум похищен той… Но довольно… Скажу только, что мне невозможно даже и помыслить о женитьбе.

Эти слова Дон Кихота так не понравились Санчо, что он не удержался и с досадой воскликнул:

— Клянусь вам, сеньор Дон Кихот, что вы не в своем уме! Как это можно колебаться, когда дело идет о женитьбе на такой знатной принцессе? Что ж, вы думаете, судьба на каждом шагу будет вам посылать подобные удачи? Не упускайте королевства, которое само плывет вам в руки, а когда станете королем, сделайте меня маркизом или наместником. Женитесь, непременно женитесь. Черт вас побери! Неужели вы думаете, что сеньора Дульсинея красивее принцессы? Конечно, нет! Готов поклясться, что она принцессе и в подметки не годится.

Дон Кихот, услышав эти кощунственные слова, мгновенно распалился гневом и, подняв копье, без всяких слов и предупреждений закатил Санчо два таких удара, что тот растянулся на земле. Если бы Доротея не упросила нашего рыцаря пощадить своего оруженосца, он, наверное, прикончил бы его на месте.

— Неужели вы думаете, нахал, — воскликнул наш рыцарь, — что я вечно буду прощать ваши наглости? Не воображайте этого, гнусный негодяй, ибо вы — негодяй, раз ваш дерзкий язык посмел заговорить о несравненной Дульсинее! Да знаете ли вы, болван, бездельник, деревенщина, что только мысль о ней дает мне силу и мужество? Ну-ка, скажите, плут с языком гадюки, кто, по-вашему, завоевал это королевство, отрубил голову великану и сделал вас маркизом (ибо все это я считаю уже совершившимся: то, что задумано, — сделано)? Не доблесть ли Дульсинеи, избравшей мою руку орудием своих подвигов? Она сражается во мне и побеждает мною, а я живу и дышу ею, и в ней вся моя жизнь и бытие. О гнусный негодяй, как вы неблагодарны, вы, поднятый из праха и возведенный в знатные сеньоры! Благодетельнице своей вы платите за это злословием!