Читаем Дом Павлова полностью

…Утих артиллерийский и минометный обстрел, все вылазки отбиты, и теперь со стороны противника раздаются только одиночные пулеметные или автоматные очереди. В такие часы у огневых точек остаются дежурные. А остальные бойцы приводят себя в порядок, отдыхают. Теперь активно действует оружие, имеющее две несложные детали: «держало» и «едало». Это — «кашемет». Так окрестили обыкновенную ложку, верную спутницу солдата…

Кто свободен, приходит в подвал. Сейчас будут подводить итоги за день — начинается этакая полуофициальная боевая оперативка. В центре «стола-арсенала» рядом с телефоном лежит гроссбух в массивном переплете с вытисненной золотом фамилией некогда известного в Царицыне бакалейщика — эту бухгалтерскую книгу кто-то нашел наверху. Всякое там — о селедках, макаронах и спичках выдирать не стали, а просто перевернули книгу золотым тиснением вниз, и после четвертьвекового перерыва она начала новую жизнь. В отличие от файзуллинского «талмуда», гроссбух лежал у всех на виду, и коллективный автор заполнял страницы плотной бумаги, строгими короткими записями вроде той, о Мосияшвили, уложившем семь штук фашистов.

Сегодня станковый пулемет действовал вяло. Почему? Видно, фашисты уже засекли наши огневые точки и лезут с той стороны, где пулемет им не помеха. Значит, надо увеличить сектор обстрела, а для этого придется снести еще кусок стены. Все с этим согласны.

— Пулеметчики с этим управятся сами, — заявляет Афанасьев. — Помощников нам не потребуется.

Потом идет разговор, о том, как действовали противотанковые ружья.

— Я сегодня впустую лепил, — жалуется Якименко. — Вин десь там ползет, а нам не видать ничего…

— Правильно Григорий говорит, — поддерживает своего напарника Рамазанов. — Если фашист двинет танки, их с нашего закутка не достать.

— А почему бы петеэровцам не перебраться на второй этаж, в угловую комнату? Ты, Сабгайда, как считаешь? — спрашивает Павлов.

Бронебойщики соглашаются, что тогда сектор обстрела будет более выгодный.

Рамазанов и Якименко идут перетаскивать противотанковое ружье на новое место.

Они давно уже воюют в одном боевом расчете. Но здесь, в Доме Павлова, эти столь разные люди еще больше сдружились. Просиживая длинными ночами за своим ружьем, они делились воспоминаниями и теперь знали друг о друге все.

Григорий Якименко — человек с редкой профессией: дрессировщик служебных собак. К этому делу он пристрастился еще на действительной военной службе. Вернувшись в родное село, Якименко женился. Но это не мешало ему целыми днями пропадать в Харькове, в питомнике собаководства. Уж очень трудная попалась ученица. Облачившись в ватную куртку и брюки, укутав лицо плотным брезентом, он долго занимался с овчаркой Найдой, и в награду была отличная оценка, полученная ею на экзамене. Потом он повезет свою воспитанницу в Сталинград охранять тракторный завод — это было перед самой войной. А когда фронт приблизился к городу, Якименко был призван в армию и попал в Тринадцатую гвардейскую. Там он и стал бронебойщиком.

Однажды до него донеслась печальная весть о родном селе. Разговорились солдаты — кто откуда?

— А мои пид ворогом, — тоскливо сказал Якименко. — Ох, и красивые у нас места!..

И он стал рассказывать. На многие километры растянулись, поросшие кустарником и мелколесьем холмы, они опоясывают луг, по которому протекает Малая Хотомля — хоть до Северного Донца плыви! На пологих склонах примостились хутора Барабашевка, Довгеньке, Кочережка… Вместе они и составляют село с таким звучным названием — Второе Красноармейское…

— Друге Червоноармейське? — как-то глухо переспросил оказавшийся тут чужой солдат. — Булы мы там, булы…

Больше солдат ничего не сказал. Только посмотрел как-то странно и исчез. Но тревогу посеял. Якименко долго разыскивал; старослужащих Тринадцатой гвардейской дивизии, пока не встретился с политруком пулеметной роты Авагимовым. Да, тот солдат прав. Второе Красноармейское действительно стало ареной больших боев. Его и артиллерия била, и самолеты бомбили, и пожар выжег… Именно там дивизия попала в окружение.

Тяжело говорить, но Авагимов считал себя не в праве скрывать правду.

Якименко вдруг почувствовал себя осиротевшим. До боли явственно представилось сгоревшее село, обезлюдевшая, обуглившаяся хата… Не будет больше заплетать свою длинную черную косу Маруся, не услышит он, как гомонят галчата — Иришка с Маняшей. А Толик…

Своим горем он тогда же поделился с Рамазановым.

— Ланковая була, на бураках, як Демченко, теж Мария. Знаешь? — с гордостью говорил он о жене, знатной звеньевой. — Как выйдет в поле с дивчатами — сам не бачив люди говорят — любо смотреть!..

И вдруг Якименко удивился: как это за все годы он ни разу не выбрался сходить к Марусе в поле?

Рамазанов не стал утешать. Излишни слова, когда горе кругом, куда ни кинь глаз. Но этот уже немолодой солдат вдруг стал ему очень близким. Рамазанову, хоть и был он молчаливый и замкнутый человек, захотелось рассказать о себе.