Читаем Дом на цилиндрах полностью

Темнота и неясные голоса где-то вдали… Постепенно они становятся ближе, маняще зовут, и, кажется, если ещё немного прислушаться, то обязательно станет понятно, о чём они говорят. Зовут? Предостерегают? Радуются? Несомненно, в них находится что-то очень важное, но как это удержать? Именно этими вопросами, кажется, я мучился целую вечность, когда приходил в себя из глубокого забытья, постепенно смиряясь, что в этом и состоит мой теперешний удел. Ничего материального, это, возможно, просто восприятие каких-то мыслей, чувств или даже безумные фантазии, которые легко позволяют убедить самого себя в том, что я не один и живой. Хотя порой мне казалось, что в правой ноге чувствуется если и не боль, то какое-то непонятное шевеление, что придавало некоторую уверенность и дарило надежду. Впрочем, я где-то читал, что подобные ощущения свойственны и тем людям, кто потерял конечность, — они могут явственно её чувствовать, а иногда даже видеть. Интересно, когда мы умираем, душа испытывает то же самое в отношении всего потерянного тела? Если да, вполне может быть, что это именно мой случай. Наверняка же можно было сказать одно: я мыслил, рассуждал, старался что-то понять — значит, хотя бы какая-то частичка меня была живой, значит, это ещё не конец. Во всяком случае, как минимум можно было говорить о подтверждении наличия в теле души. Или это всё-таки разные вещи?

А в один из дней я неожиданно заметил свет, пробивающийся где-то впереди: расплывающийся, слабый, но явственно различимый. Сначала я испугался, что приблизился к концу того самого мрачного коридора, о котором любят вспоминать люди, вернувшиеся после клинической смерти, веря, что именно там придётся держать ответ перед Богом. Однако ничего сверхъестественного в этом не наблюдалось и при некотором наблюдении слишком уж походило на нечто привычное и не внушающее благоговения. Звуки стали тоже более ясными, очерченными, а вскоре, к своей радости, я начал различать и отдельные слова. Правда, к моему большому раздражению, связать их во внятные предложения я не мог: просто набор чего-то, что я мог понять отрывками, а остальное — додумать сам. Вот чей-то грубый голос сказал «трамвай», и я представил себе тёплую весеннюю улицу, с журчащими ручейками, трелями птиц, ласково пригревающим солнцем, и катящийся по рельсам жёлтый трамвайчик с большим ярким номером маршрута «15». Его перебил другой голос, утверждающий что-то и упомянувший «стол», в ответ на что сознание услужливо предложило мне картинку ломящегося от яств огромного дубового стола, у которого зачем-то была прикреплена посередине пятая ножка. Вскоре, к счастью, мне стало удаваться совмещать пару слов, потом три, и наконец однажды, услышав и поняв полностью отрывок из разговора двух незнакомых женщин, я впервые попытался приоткрыть глаза.

И на этот раз ничего не предвещало никаких изменений в моём состоянии, кроме медленного прогресса со словами. Поэтому когда я услышал становящийся всё громче разговор, то, чувствуя себя утомлённым, даже не пытался вслушиваться и анализировать. Это можно сделать и позже, а сейчас мне хотелось тишины и, как ни странно, одиночества. Но вот рядом явственно прозвучало: «Она такая умница, славная девушка. Недавно окончила институт и уже работает врачом. Конечно, её пациенты в морге… — Я как будто проглотил сказанное и с изумлением осознал, что всё прекрасно понял. — Ну не все, конечно. Это я преувеличила. Скажем, пока большинство!» — «Да, опыт дело важное. Ничего, осмотрится, пооботрётся, и всё войдёт в колею…» Вторая фраза была произнесена с надрывом и явно принадлежала пожилой женщине. Потом голоса опять начали отдаляться, и, несмотря на все мои усилия расслышать продолжение разговора, ничего не выходило. Было непонятно, то ли я опять начинаю терять обретённую чудесным образом способность понимать, только-только овладев ею, или, может быть, действительно люди просто отошли. Конечно, самым разумным было подождать: рано или поздно рядом обязательно начнётся другой разговор, во всяком случае, так было всегда, но именно сегодня почему-то это показалось нестерпимо важным и не требующим никаких отлагательств. И тогда я с неимоверным усилием попытался приоткрыть глаза.

Сначала казалось, что ничего из этого не выйдет. Даже не было уверенности, что мои веки действительно опущены, а глаза видят не просто какие-то свечения, которые в конце концов могут оказаться просто яркими картинками из моего воображения, — слишком желанными, а поэтому реалистичными и недостижимыми. Но вот свет задрожал, стал ярче, и даже что-то размытое мелькнуло где-то в его глубине. С этого момента я стал гораздо больше интересоваться возвращением куда бы там ни было и приступы апатии, желания отрешиться от всего и погрузиться в тишину посещали меня всё меньше.