Читаем Дом на цилиндрах полностью

«Дядя Кирилл, я теперь такая!» — от глухого голоса Виолетты я вздрогнул и с ужасом смотрел, как её простреленная часть головы, тактично скрытая копной волос, начинает приподниматься и оттуда, в её сложенные лодочкой на животе руки, с тихим перезвоном, ссыпается такая же цепочка с крестиком, как у Хельмана. Только девочка не вешает её на шею, а закусывает уголком губ и начинает посмеиваться, дёргаясь, словно сдерживая себя от хохота. А потом её рот невнятно произнёс: «Я хохотала бы от души и радовалась детству, но сам знаешь, что происходит, когда маленькие люди с крестиками открывают рты…»

Да, я прекрасно знал: они иногда задыхаются.

«А кроме того?» — Виолетта растянула на большом и указательном пальцах цепочку и прислонила к горлу, выкатив глаза и изображая спазмы.

— Задыхаются! — произнёс я.

Девочка прекратила изображать удушье и быстро закивала головой, глядя на меня пустым глубоким взглядом, словно прикидывая, сколько я ещё выдержу.

«Я тоже с тобой, Кирилл, — раздался голос Ани, и со скрежетом проникнув себе неестественно вывернутой рукой под рёбра, она теперь тоже держала в руке крест. Только повесила его на лоб и стала забавляться, наклоняя голову. А дождавшись, пока он свесится, она резко выгибалась вперёд и как будто ловила символ веры, надежды или заблуждения. — Как думаешь, меня забрал к себе Бог или сбивший водитель?»

Я попытался что-то ответить, но тут увидел подрагивающий силуэт хозяина дома, который пытается подняться в полный рост, держась за большой крест на манер канадки и аккуратно перебирая по нему вверх непропорционально маленькими руками. «Сейчас я чувствую себя намного лучше. Это чудо, самое настоящее чудо!» — хрипел он и закатывал глаза.

«Вот видишь, сейчас часть этих людей жива, они с тобой и даже могут разговаривать», — раздался голос головы и, уменьшившись в размерах, она легко полетела в мою сторону, напевая с плохо уловимым мотивом: «Кресты, крестики, перекрестья, крест на жизни…»

Когда существо приблизилось ко мне, то неожиданно замолчало, некоторое время словно разглядывало, а потом попросило: «Загляни через меня. Хочешь увидеть правду?» Искажённый гримасой рот начал расширяться, расползаясь, и за ним я увидел обыкновенную улицу, со спешащими людьми и автомобильной пробкой. Видимо, время было обеденное — многие несли пакеты с едой из ближайших кафешек или что-то жевали. Потом раздался песочный нарастающий шум, полыхнуло так, что всё превратилось на мгновение в ярко-белую бездну, потом так же неожиданно исчезло, оставив окружающее таким, как было, но не совсем. Часть людей стала такой же призрачно-синеватой, как недавно восставшие покойные, и на их груди ярко-жёлтым огнём полыхали кресты. Они продолжали двигаться среди окружающих, но всё больше ими не замечаемые, постепенно растворяющиеся и чернеющие. Когда такие люди касались других, те на некоторое время начинали терять цвет — блекнуть, но вскоре, отойдя на почтительное расстояние, снова сияли всеми красками жизни.

Изменилось кое-что и в окружающем пространстве: на месте церквей остались только чёрные зловещие контуры, которые постепенно сворачивались и уменьшались, оставляя простор и что-то успокоительно-естественное после себя. Но не исчезали совсем, а словно чёрные дыры начинали отчаянно, с надрывным скрежетом втягивать в себя всё вокруг. Призрачно-синеватые прохожие мгновенно улетали в эту бездну, покорно сложив руки, и их кресты, сливаясь в один огромный символ веры, ужасали своими воплями и метаниями. Теперь гигантский крест цеплялся всеми четырьмя конечностями за края чёрной дыры, трепетал, но каким-то чудом удерживался, выглядывая новых людей, к которым можно было бы кинуться и прикрыться от неминуемо надвигающейся погибели. И несмотря на всю кажущуюся безысходность положения, я почему-то не сомневался, что такие обязательно найдутся и станут хранителями части этого безумия, не позволив ему исчезнуть бесследно.

«Ты понимаешь? Смерть всех этих людей — лишь малая часть огромного Зла…» — сначала мне показалось, что злобное лицо начало кудахтать и глумиться, но потом я явственно увидел на нём гримасу боли и растекающиеся слёзы. Теперь оно чем-то напоминало старые фотографии матерей, которые ждали сына с войны и, получив похоронку, просто стояли, сжимая её в руках, и всем своим образом олицетворяли страх, боль, разочарование, злость, смятение и обрушившиеся надежды, без которых дальнейшая жизнь не имела никакого смысла.

«Поговори с ними в последний раз и скажи всё, что не успел перед смертью каждого!» — опять зазвучал мужской голос, на этот раз властный и непоколебимый.