Читаем Дольмен полностью

В это время Кристиан Бреа находился в Плимуте, где шли последние приготовления к началу гонки. Несмотря на официальное распоряжение не касаться происходящего в Ландах, средства массовой информации не скупились на похвалы своему герою, чья свадьба расстроилась из-за траура в семье невесты, воспевая его исключительное мужество.

Твердым шагом Кристиан направился к яхте, не обращая внимания на толпу журналистов, не замечая вспышек фотоаппаратов, отсеивая на ходу лишь ту информацию, которая была полезна для его гонки. Как это с ним происходило перед началом каждых состязаний, он был полностью поглощен своим делом. Однако за внешней сосредоточенностью скрывалась внутренняя борьба: Кристиан всеми силами старался не думать о Мари, сопротивлялся соблазну услышать ее голос, позвонить ей или хотя бы послать сообщение. Ему оставалось продержаться всего несколько минут до старта. Скоро море завладеет им целиком, и он забудет обо всем на свете.

До финиша. До победы.

На этот раз победа необходима, иначе ему не вернуть Мари. Но последней мыслью шкипера перед тем, как забыть обо всем, не имеющем отношения к гонке, была мысль об Анне. Кристиан представил, как сестра, окруженная завсегдатаями и случайными посетителями, стоит в зале кафе перед большим экраном, взятым напрокат специально по такому случаю. Как только прозвучит выстрел стартового пистолета, возвещающий о начале гонки, все радостно воскликнут и чокнутся за его победу. Образ, родившийся в голове Кристиана, почти не отличался от того, что происходило в действительности. Но шкипер не мог знать, что в разгар веселой суеты, которой сопровождалось его отплытие, дверь резко распахнулась и в кафе вбежала растрепанная, запыхавшаяся женщина. Обведя безумными глазами собравшихся, она диким криком оборвала их веселье:

— Кровь пролилась еще на одном менгире!

С первыми лучами солнца из-под знака в виде рыбы третьего менгира, словно выступивший на граните пот, медленно сползли две кровавые слезы. Оба жандарма, охранявшие Ти Керн, лежали у его подножия без чувств. Позже они так и не сумели объяснить, как это могло произойти.

Так и не пришедшая в сознание Мари металась по кровати, натягивая ремни безопасности. На ее лбу выступили капли пота, глаза были приоткрыты, голова перекатывалась справа налево по подушке, с губ срывались бессвязные слова. Изо всех сил старалась она выбраться из пелены помрачения. Ее будто звал какой-то едва различимый голос. Мари долго пыталась разжать свинцовые веки, и через секунду ей показалось, что она видит чье-то лицо. Лойк? Действительно он находился рядом или присутствовал лишь в ее бреду? Перед ней как в тумане возникало лицо брата и звучал его голос, который то и дело прерывался, болезненно отзываясь в висках. «Знать правду… хотел… во что бы то ни стало… раскрыть тайну… страшную тайну…»

На исходе этой борьбы Мари уже не удалось зацепиться сознанием за таинственный шепот, все менее разборчивый, за смутный и волнообразный образ, напоминавший Лойка, и она снова провалилась во тьму.

«Гвен неважно выглядит, и на то есть причина», — думал Филипп, украдкой поглядывая на жену. Он не без тайного злорадства размышлял о бедолаге Лойке, который где-то скрывался, заливая горе алкоголем. Но стоило ему заговорить об этом с Ронаном, как тот сухо его оборвал:

— Переключись на что-нибудь другое. Никола — мой друг, и мне жаль, что на его семью свалилось столько неприятностей.

Ивонна тоже не упустила случая уколоть зятя:

— Он прав, лучше помолчите. Такое ничтожество, как вы, не вправе критиковать других!

Истерзанная неизвестностью Гвенаэль, выйдя на кухню, еще раз позвонила Лойку и наконец с облегчением услышала его голос.

— Ты где?

— У Мари. Я собираюсь ей рассказать…

— Только попробуй! Тогда нам конец! — взорвалась Гвен.

— Раскрой глаза, и так все уже кончено!

Ей показалось, что Лойк на грани срыва, и она сама запаниковала.

— Не хватает только твоих признаний! Подумай о последствиях, умоляю!

— Да, слишком много смертей.

— Алло! Алло!

Но Лойк уже отключился. Гвен побледнела. На ее плечо легла тяжелая рука Ивонны, сморщенная, изуродованная ревматизмом, огромная когтистая птичья лапа.

— Воистину твои мужчины все как один — тряпки…

— Он боится.

— О том и речь.

— Я велела ему молчать, подумать о последствиях, но он…

— Идиот!

Гвенаэль смотрела на мать, которая медленно натянула кофту, взяла сумку, ключи, телефон и взглянула на часы.

— Ты куда?

Вместо ответа Ивонна просверлила ее глазами-буравчиками.

— Займись им, если он вернется, помешай ему болтать.

— А Мари? — прошептала Гвен.

Та сморгнула и, четко выговаривая каждое слово, произнесла:

— Я сумею заткнуть ей рот!

Дочь отвела взгляд, и Ивонна вышла.