Читаем Долина совести полностью

Они часами сидели тут же, в мастерской, вскипятив электрочайник, окуная в остывающий чай сухарики и печенье, говорили обо всем, то есть чаще Соник говорил, а Анжела жадно спрашивала; она, редко признававшая чье-то главенство, теперь радостно ощущала себя ученицей. И слушала, разинув глаза и развесив уши.

А Соник говорил, что это Анжела научила его видеть. Что это Анжела сделала его лучше, что из-за нее он наконец понял простую вещь, которая не всем в жизни дается, что она – рука, протянутая ему Богом, что только с ней у него есть будущее – да еще какое! На много сотен лет вперед!

Анжела перевела дыхание:

– …А потом началось: выставки, слава… Все хотели с ним выпить. Приобщиться. Он не мог отказать. А выпив… знаешь, у него, наверное, как-то замыкало в голове. Он пьяный был совершенно другой человек – жестокий… Мог ударить… Потом сам приходил в ужас. Но когда он очередной раз полез на меня с кулаками, и я ушла… Думала – один раз. Его «прикрутит», он позвонит, и все. Но не вышло… Один раз, другой раз, третий раз. Он стал понимать. Догадываться. И когда догадался… Его свобода была ему, оказывается, дороже меня. Брат подложил под него шлюху. Я простила бы ему! Я клянусь Влад, теперь, оглядываясь назад, я понимаю: простила бы ему эту шлюху. Простила! Только он не стал ждать.

Поезд тронулся. Фонарный столб двинулся навстречу, как живой.

– И я хотела, – начала Анжела. – Понимаешь, я… Сто тысяч раз возвращалась назад. Соник… Что-то я должна была… Как-то… Мне снилось, что я вернулась назад и все поменяла. И что Соник жив.

Поезд набирал ход. Перрон закончился.

– Ну и разумеется, – Анжела смотрела в окно, – разумеется, я винила себя в его смерти. Я и сейчас виню. Я стала думать – где бы мне спрятаться, на каком необитаемом острове вместе со своим проклятием… А потом поняла, что самый необитаемый из всех островов – толпа.

* * *

Бедность рядом с Соником была романтичной и чистой.

Никакое богатство не могло бы восполнить эту потерю.

Анжела винила себя и хотела спрятаться. Где-то когда-то она слышала, что самыми одинокими людьми бывают отшельники и пасечники. Пчел она боялась, да и кто доверил бы ей пчел; отшельничья жизнь в заброшенной лесной избушке едва не кончилась плохо: полудохлая печь только по счастливой случайности не отравила отшельницу угарным газом.

Но главное – ей катастрофически не хватало людей. Каких угодно. Глупых, подлых, злых. Всякий раз, встречаясь к ними лицом к лицу, она мечтала, как хорошо было бы очутиться на необитаемом острове. И всякий раз бежала с «острова» обратно – в толпу.

Некоторое время она работала билетершей в большом парке развлечений. Это было совсем не самое плохое время: днем она отсыпалась в вагончике, вечером – и до поздней ночи – проверяла билеты у входа на «Смертельные горки». Все вокруг были веселы и возбуждены, иногда в подпитии, все ухали и ахали, когда над головами проносились сверкающие гондолы очередного аттракциона, и никто не обращал внимания на молодую женщину в берете до бровей и с клеенчатой сумкой на шее.

Ее это устраивало. Она была космически одинока – и находила в этом некоторое мрачное удовлетворение.

Однако через несколько месяцев за ней взялся ухаживать ее непосредственный начальник – парковый администратор. Он преследовал ее по пятам, он буквально ломился к ней в вагончик, уверенный почему-то, что она должна быть счастлива от такого внимания к своей персоне. Не зная, как выкрутиться и к кому обратиться за помощью, она в конце концов уволилась – и пошла искать новое место в толпе.

Она продавала газеты в электричках.

Она расклеивала объявления.

Ей негде было жить, она снимала какие-то углы у каких-то старух, но редко с ними уживалась. Однажды ей «повезло» поселиться в настоящем притоне – и счастье, что она успела сориентироваться и смыться прежде, чем ее посадили «на иглу».

Ей неоднократно делали самые разные предложения – от обыкновенной должности обыкновенной гостиничной проститутки до «элитарного» места танцовщицы в экзотическом ночном клубе. Анжела мягко, но настойчиво отказывалась.

Когда она устроилась – с трудом! – работать проводницей, ей казалось, что это блестящий выход из положения. Что она обрела дом на колесах, свое одиночество и свою толпу «в одном флаконе».

Она ошиблась. Пассажиры каждый день менялись, но ведь были еще и напарники, и напарницы, начальник поезда и прочее, и прочее. Она меняла бригады – со скандалами и без. Она прослыла самой склочной, самой стервозной проводницей со времени изобретения железной дороги. Грязное железнодорожное белье, стаканы с отпечатками жирных пальцев, тараканы в щелях, пропахший табаком сквозняк из тамбура, бездомье, безденежье и полной отсутствие всякой любви подернули воспоминания о Сонике будто бензиновой пленкой.

В один прекрасный день Анжела запустила подстаканником в начальника поезда и ушла, буквально соскочила на ходу, подарив железнодорожному управлению свою последнюю зарплату. Все равно ее вот-вот должны были выгнать.