Читаем Долгие сумерки путника полностью

Бывают люди, которые, оставаясь на ногах, умирают, они — живые трупы. Бывают другие, которые умирают, потому что обрывается их жизнь, хотя она могла бы продолжаться с пользой и смыслом, — это случай моего сына Амадиса, которого лишили его покоя, его Мира. И бывают такие, что исчерпывают свою жизнь (иногда даже с лихвой). Они не умирают, а завершаются, как цветок или созревший плод, падающий в течение большой реки. Это мой случай — я испил свое время до последней капли. Тут нет места скорби или жалости к себе.

Препоручаю себя Христу, Богу моей веры. Прошу прощения за мои грехи и оплошности. Но я безусловно (должен в этом признаться) чувствую более глубоко то, во что верят тараумара и «мудрецы верхнего мира», — что я буду возвращен, отдан обратно беспредельному космосу, просторам загадочной Вселенной, как тот цветок или плод, о коих я писал выше.

Как ни стараюсь следовать своей религии, я не могу поверить, что Бог будет нас ждать с судьями у врат ада, куда отправится большинство (конечно, кроме тех язычников чорруко, кевене и других племен равнины, где я встречал только невинность без порока, даже при насилии). Это было бы весьма нелогично.

Мне удалось хорошо устроить дела доньи Эуфросии. Она будет служить няней у пекаря, пока не вернется в свою Астурию. Донья Эуфросия унаследует мои вещи, включая серебряные канделябры. Об этом никто не знает, я спрятал свое распоряжение в горшок, с которым она никогда не расстанется, потому что готовит в нем свою жгучую фабаду.

И затем я останусь в последнем своем одиночестве, пристойном для человека, который должен сосредоточиться перед встречей с этой тайной — небытием или новым путем, — какой является смерть. Надеюсь, я обрету спокойствие и достоинство Амадиса и его матери. Дай Бог, чтобы в этот уже недалекий час у меня были душевный покой и твердость сердца. Буду ждать тихо, с благодарностью и хвалою за то, что я существовал. И Бог и боги, надеюсь, не откажутся принять меня.

Слышу, поднимается донья Эуфросия. Уже подт, ехала карета, и я должен дописать последние строчки. Время удачное — каноник наверняка обедает, и в библиотеке никого не будет. Я съел кусочек булки для бодрости.

С тех пор как я начал писать свои заметки, а главное, с тех пор как Лусинда мне подарила стопу бумаги, я чувствовал себя свободным в общении с этими страницами.

Согласно моему желанию, они будут посланием, которое через много лет, быть может, кто-нибудь найдет. Оно будет посланием, брошенным в море времени. Я оставлю его среди книг библиотеки в Башне Фадрике. Поднимусь, если смогу, на самую высокую ступеньку стремянки и засуну его среди фолиантов «Суммы теологии», в которую священники заглядывают не слишком часто (ныне, чтобы стать епископом, не обязательно ни большое знание теологии, ни большое благочестие).

Надеюсь, что это судно не потерпит кораблекрушения и дойдет до благожелательного читателя. В конце концов, худшее из кораблекрушений — забвение.

Альвар Нуньес Кабеса де Вака Путник