Читаем Долгая ночь (сборник) полностью

Прокудин еще улыбается, но в глазах тревога. Я его понимаю: что стоит за вопросом о Градове, он знать не может, но ощущение опасности уже появилось. Сказать, что месяц как освободился и что с того дня Градова не видел? А вдруг Градов нами допрошен и сказал по-иному? Тогда конец игре в «рубаху-парня», в ни за что пострадавшего, тогда придумывай новую линию поведения... Он уходит от ответа:

— А что Градов? Мужик как мужик, в колонии вкалывал, и тут...

Следователь Гринев усмехается:

— Знаем, знаем, один Градов из всей вашей гоп-компании на работу устроился. Вы лучше скажите, кто это ему посоветовал костюм в соседний город на продажу везти?

Прокудин головой качает — недоумение его совсем естественное:

— Что-то я, начальник, в толк не возьму, о чем речь пошла? При чем тут Градов? При чем тут какой-то костюм?

Гринев шкафчик стенной — узкий, дверка маслом крашена, — открыл, там костюм на плечиках висит, коричневый. Достал, на столик перед Прокудиным положил:

— Вот этот, Прокудин. Вы ведь знаете, откуда он взялся?

— Ни малейшего представления. Вы меня с кем-то путаете. Или Градов, сука, на чем-то погорел, а теперь меня закладывает.

— Скажите, — говорю, — а Градов с Зиберовой знаком?

— Да я же вчера сказал, что у этой Клавки кто только не пасется! Она всех привечает! Лишь бы деньги да водку несли!

Ничего не скажешь: ход ловкий! Ладно, говорю, оставим пока Градова и Зиберову в покое, не станем пока спрашивать ни о том, что у Зиберовой кроме обреза нашли, ни о том, что в лесочке припрятано. Потолкуем о другом...

Прокудин ногу на ногу забросил, улыбается — о другом так о другом. А Градову язык вырвут, дождется!

Ничего, говорю, до очной ставки с вами язык Градова при нем останется, а мы давайте о шофере потолкуем, о Петрове Олеге. Давно его знаете?

Прокудин молчит, то на меня смотрит, то на Гринева. Ну же, думаю, соображай быстрей! Что это тебя заколодило?

— Это какой Петров?.. — Тянет он резину. — У меня шоферов знакомых много...

— А тот Петров, у которого на «зиске» задний борт снят. С которым в логу засели, вас еще трактором вытаскивали. Тракторист этот вас всех опознал.

У Прокудина аж дыхание перехватило — дышит тяжело, сказать ничего не может.

Гринев — не без злорадства:

— Что, не ожидали? А, Прокудин? Если готовы правду говорить — говорите, буду протокол писать, не готовы — потерпим до очных ставок. Только и суд все учтет: то ли сами сознались, то ли вас изобличать пришлось. Так что будем писать?

Прокудин чуть не в крик, с отчаяньем, с вызовом:

— А пишите, что хотите! Все подпишу! Все равно запутаете невиновного! Вам лишь бы дело на кого-то повесить!

Гринев ручку отложил — так не пойдет! Не то, что мы хотим, а только то, что вы расскажете — вот это и запишем. Рассказывайте, с чего каждое дело начиналось и чем заканчивалось, а про невинность — это уж совсем ни к чему!

— Нечего мне рассказывать! Всех и дел — зашел к шалаве. А вы что на меня вешаете? Что мне до спекулянта Градова, до костюма? До шофера?

Гринев встал, открыл сейф, достал дактокарту — вот, Прокудин, одно это вас без свидетельских показаний утопит. Уж на что вы — волк битый и травленый, а тут просчитались. Отпечатки ваших пальцев со стакана сняли, а стакан на прилавке стоял, в магазине. Понятно я объясняю?

Прокудин замкнулся, в окно смотрит.

Мы тоже молчим: пусть освоится с мыслью, что капкан захлопнулся. Теперь не вывернется. Наконец Гринев, спокойно так, спрашивает:

— Куда же против фактов переть, а, Прокудин? Было ведь?

— Ну, было...

— Вот то-то. Давайте-ка все с самого начала.

Дальше Гринев допрашивал Прокудина один: позвонил начальник горотдела, сказал — Владимир Никитич меня по телефону ищет. Он уже был подробно проинформирован о наших делах, потому ни о чем не спрашивал, просто сказал:

— Что же, неплохо вы там в этот раз сработали, с остальным без тебя справятся.

— Владимир Никитич, я бы хотел до конца недели задержаться, по делу самый разворот...

Владимир Никитич не сразу ответил. Пока он молчал, мне подумалось: голос у него какой-то не такой...

— Беда у нас... Завтра утром будь в отделе.

Последним рейсовым автобусом, пыльным и скрипучим — «Икарусов» в те времена на дорогах Кузбасса еще не было, — я уехал из того шахтерского города.

Ночь была холодная и ветреная, у Белова нас прихватил крупный дождь, он бил по крышам и окнам, сквозь щели пробивался внутрь, потоками сбегал по лобовому стеклу, дворники с ним не справлялись — водитель решил не рисковать, выехал на обочину шоссе, притормозил.

Я отчаянно мерз без плаща и все думал: что же такое могло случиться в отделе, из-за чего у Владимира Никитича, человека выдержанного и непреклонного, голос стал печальным?