Читаем Долгая ночь (сборник) полностью

В этом был свой резон, и я с Коняхиным согласился. Потому и осталось у меня к концу совещания такое ощущение: зацепок много, а определенного пока ничего нет. Шахов еще одного оперработника поднял, но тут звонок дежурного: ему там Кемерово дали, из угрозыска кто-то звонит.

Звонил Владимир Никитич. Мы еще вчера услали к нему на экспертизу винные бутылки из магазина.

Владимир Никитич сказал, что бутылки жутко захватаны, там один отпечаток на другом, но эксперт все еще возится, надежды не потерял. Еще Владимир Никитич сказал — человека задержали, на рынке в соседнем с вами городе, Градов его фамилия. Список похищенного в первом и во втором магазине где у тебя? Есть под рукой? Нет? Тогда запиши: продавал на рынке костюм мужской, коричневый, размер пятьдесят четвертый.

На другой день послал я разобраться в тот город Гринева, а часам к двенадцати ночи собрали с Шаховым опергруппу и пошли к Клавдии Зиберовой.

Жарков слово сдержал, и мы теперь о ней много чего знали: лет ей двадцать девять, живет с матерью, обе нигде не работают. У Клавдии что днем, что ночью дым коромыслом. А на какие доходы пьянки-гулянки, никто объяснить не может. Бывают в ее доме и драки — соседи говорят, когда пьяные мужики Клавку делят, а мужиков ходит много.

Правда, до этого мы с Шаховым поспорили: он считал, что тратить на Клавку время нет ни смысла, ни резона, что если по всяким пьянчугам ходить — работать некогда будет. Я же считал — были у Крючкова какие-то основания именно ее назвать, не другого кого-нибудь. В общем, согласовали мы вопрос с городским прокурором и отправились.

Дом Зиберовых пятистенный, большой, тесом крытый, пристроена к нему сараюшка. Во дворе, под навесом, поленница сложена. Месяц ясно светит, видно все.

Расставили как нужно людей и стучим в дверь — никто не откликается. Стучим кулаком, раз, другой, третий. Из-за двери голос: «Кто там буянит? Чего спать людям не даете?»

Шахов откликается: «Свои, Клавка нужна, отворяй!»

Ждем. Слышим, крюк изнутри отбросили. Дверь приоткрылась, Клавдия Зиберова зло спрашивает — что еще за «свои» объявились?

Шахов говорит — из угрозыска, проведать тебя пришли. Зиберова сразу в крик: «Что за беззаконие! Ответите! Я прокурору нажалуюсь! Людей среди ночи...»

А справа, в ночной темени вдруг слышу, Коняхин кричит: «Стоять!» Мы и глазом моргнуть не успели, ведет он с Жарковым всклокоченного парня. Он, оказывается, из окошка выпрыгнул, да прямо на них.

Ну, говорю, Клава, жалобу прокурору завтра будешь писать, право у тебя такое есть, а сейчас на улице нас не держи, надо нам глянуть, кто у тебя в гостях кроме вот этого.

Что в комнате увидели, скажу кратко, потому как неинтересно, а главное — противно. Лежала на полу мертвецки пьяная женщина, ничем, можно сказать, не прикрытая. Клава на нее тканый половичок набросила. На столе — тарелки с объедками, грязная посуда, окурки, порожние бутылки.

Хозяйка растрепанные волосы с затылка на лоб перекинула, лентой перетянула. Не успели, говорит, прибраться, подруге Машке день рождения отмечали.

Я велел кудлатого парня в угол посадить, Клавдию спрашиваю — кто такой?

Она плечом повела, на лице усмешка: почем мне знать? Машкин хахаль, с ней пришел. Виктором звать.

Шахов на стол указал — четыре, мол, стакана, еще один человек должен где-то быть. Клавдия снова усмехается — нет больше никого, тут с вечера разные заходили, Машку поздравляли, то их стакан...

Четвертого нашли в подполе. Как люк в кухне откинули, он оттуда закричал: «Не стреляйте, сам вылезу!»

От него невыносимо несло водочным перегаром. Сколько я за годы работы в милиции пьяных видел, можно было бы, кажется, и притерпеться. А нет — не мог, и сейчас не могу на них, на пьяных, безразличными глазами смотреть! Противны они — и все тут! Этот, что из подполья вылез, назвался Леонидом, на вид ему было лет 27-28, документов при нем никаких. Шахову говорю: что толку их тут держать, отправляй в горотдел, до утра протрезвеют, тогда поговорим. А тут без обыска не обойтись: если парни только ради водки да женщин сюда пришли — чего бы им от нас в подпол прятаться и из окон прыгать?

Клавдия демонстративно отвернулась: ищите, такая ваша собачья служба, а мне все одно завтра на вас жалобу писать, так я еще и про самочинный обыск добавлю.

Обыскали все: комнату Клавдиной матери, сухонькой, сгорбленной старушки, чердак, сараюшку, подполье — ничего. А я на оперработников смотрю: умучились парни, а все же плохо, видно, искали. Уж больно у Клавдии вид торжествующий. Если у нее ничего нет, чего бы ей так откровенно злорадствовать? Нет — и нет. А у нее в глазах другое: есть у меня! Есть! Да фиг найдете!

Пригласили двух понятых — пришлось соседей среди ночи потревожить, — но тут деваться некуда, без понятых обыск проводить нельзя. Я с Коняхиным полез в подпол. Он у Клавдии сложен что надо, по-хозяйски: глубокий, в рост, стены и пол кирпичом выложены. Стоят две бочки с квашеной капустой, в углу картошка насыпана, крупная, чистая. Тут же фанерные ящики. Кричу — давай, Клавдия, к нам спускайся, при тебе будем смотреть.