– Идите в церковь! – приказала настоятельница. – Мы помолимся там, чтобы Господь помог нам и граф поспел вовремя.

Женщины повиновались. В отличие от Аренда.

Когда все вышли из трапезной, настоятельница взглянула на юношу. Его черты исказились от боли, рана на груди кровоточила.

Подождав, пока все сестры войдут в часовню, аббатиса опустила руку ему на плечо, надеясь, что в час беды Арвид не отшатнется от нее.

Но юноша отпрянул – и настоятельница горестно вздохнула.

– Теперь, когда ты знаешь правду… Неужели это действительно так важно для тебя?

– Кровь мужчины – не то же самое, что кровь женщины, – пробормотал он, отворачиваясь.

Как оказалось, в часовне укрылись не все монахини. Только сейчас настоятельница увидела, что за ее спиной стоит Матильда.

– Что он имел в виду? – удивленно спросила девушка.

Может, настоятельнице показалось, но, похоже, стук в ворота стал тише. Может быть, мужчины поняли, что проникнуть в монастырь, это величественное сооружение из камня и прочного дерева, не так-то просто?

И вдруг матушка почувствовала навалившуюся на нее усталость. Несмотря на защиту прочных стен, она вновь ощутила себя безродной и бездомной.

Посмотрев на часовню, аббатиса поняла, что не обретет там ни покоя, ни уверенности.

– Этот юноша больше не знает, кто он, – доверилась она Матильде. – И если быть до конца честной, то я этого тоже не знаю.

Глава 7

Нормандия, осень 911 года

Ничто не вызывало в Таурине такого отвращения, как запах горелой человеческой плоти. И не было ничего омерзительнее, чем причинять кому-либо страдания. Гораздо хуже убийства были пытки, по крайней мере именно так считал Таурин. Но этот человек не оставлял ему выбора. Мало того, он словно сам напрашивался на встречу с палачом. Вначале пленный не раздумывая отвечал на вопросы Таурина. Мол, его зовут Тир; большая часть его ребят – с севера, но не датчане, а выходцы из норвежских земель, в остальные – кельты, присоединившиеся к нему уже к Нормандии, все бывшие рабы. Эти парни не знали, что им делать, ведь они привыкли повиноваться.

При этих словах Тир усмехнулся, и шрамы на его лице, казалось, немного изменились. Похоже, ему нравилась эта мысль: некоторые люди настолько дурны по природе своей, что готовы пойти даже на верную смерть, следуя за преступником.

Но потом улыбка исчезла с его лица и северянин умолк. Он отказывался говорить о двух девушках, которых преследовал Таурин. А главное, отказывался говорить о том, что одна из этих девушек – дочь короля, Гизела.

Таурин злился все больше. Его выводили из себя упрямство Тира и осознание того, что это жалкое существо – его последняя надежда.

Девушки сбежали, одна из них погибла, и только Тир мог подтвердить догадку Таурина: женщина, оставшаяся во дворце епископа в Руане, – не франкская принцесса, а всего лишь служанка. Вероятно, не стоило доверять такому прохвосту, как Тир, но почему бы не попытаться свести его с Роллоном? Может, таким образом в душе норманнского вождя удастся посеять сомнения?

Но Тир молчал и, судя по вновь заигравшей на его губах усмешке, намеревался молчать и дальше, по дороге в Руан, а главное, в самом городе.

Таурин не спешил отправляться в путь. Он пригрозил нахальному северянину, что вытащит из него правду силой, а когда угроза не подействовала, решил воплотить ее в жизнь.

Он приказал опустить в огонь секиру и раскалить лезвие. Таурин сам ужасался при мысли о том, что последует дальше, но Тир не проявлял беспокойства. А вот людей, приехавших сюда с Таурином, интересовало только качество железа – по крайней мере, именно об этом они говорили, глядя, как нагревается секира. Солдатам не терпелось обсудить новое оружие, захваченное в бою с головорезами Тира.