Читаем Дочь викинга полностью

Северянка смогла быстро прийти в себя. Нельзя было недооценивать скорость Таурина: ненависть придавала ему сил. Когда противник начал очередную атаку, кое-что пришло в голову Руне: сейчас, когда она ранена и истекает кровью, Таурин думает, будто она ослабела. Он думает, что уже победил. Именно это и может стать ее спасением.

Руна согнулась, словно боль заставила ее преклонить колени – Таурину должно было показаться, что вместе с кровью силы покинули ее.

Тело Гизелы онемело. Она не чувствовала биения своего сердца. Не чувствовала, как течет по ее жилам кровь. В ней не осталось больше сил.

Да и Тир устал, иначе почему он дышит так часто, словно тяжело работает?

– Не бывать миру, не бывать примирению! – кричал он. – Как ты могла подумать, что я стал другим человеком? Как ты могла поверить, что меня можно победить добром? Я воин, а воины убивают.

Тело Тира, казалось, готово было раздавить ее. Но может быть, если бы не его вес, ее крохотное тельце подхватил бы ветер и унес прочь, словно сухой лист, упавший с дерева. Ветер стонал вокруг. Стонал и Тир.

– В Валгалле шестьсот врат, и все они открылись, выпуская воинов. Те воины сражались на поле боя, что звалось Вигрид. Сражались и умирали. Хеймдаль и Локи бились друг с другом, змей Мидгарда и Тор, волк Фенрир и Один. Победа их уподобилась поражению, тела их сожрало пламя, гнилое дерево Иггдрасиль вывернулось с корнем, и в конце концов все погибли.

«Я хочу выжить, – думала Руна. – Я хочу выжить!» Таурин занес меч над ее головой. Сейчас клинок раскроит ей череп, если ей не удастся уклониться.

И вдруг Руна поняла, что ради таких мгновений она и живет. И как только она могла подумать, что жить – значит строить корабль, ловить дичь или спасать принцессу франков? Нет, вот она, жизнь! Жить – значит убивать. Или быть убитой.

Девушка пригнулась, притворяясь побежденной. Она уже чувствовала холодное дыхание клинка на своей коже, когда откатилась в сторону, занесла руку и всадила нож Таурину в бедро.

Гизела уже не была обнажена: соскользнув с нее, Тир прикрыл ее одеждой. Кровь текла из ее тела, а его нежный голос доносился словно издалека.

– Мир, – говорил Тир, – мир был создан для того, чтобы погибнуть.

Таурин завопил от боли, в его глазах полыхнула ненависть. Он не отпустил меч, как надеялась Руна, но уже не так сильно сжимал рукоять.

Девушка выдернула лезвие из его бедра и вновь всадила острый клинок в его плоть. На этот раз меч упал на землю. У Таурина подкосились ноги, и он медленно осел рядом с Руной.

Ее сердце стало биться медленнее, а дыхание немного успокоилось. Только что ей казалось, будто она сражается с врагом на узком уступе скалы, теперь же Руна поняла, что стоит перед домом, где тепло и есть еда. Перед домом, где она сумела перезимовать. Перед домом, где можно жить и дальше.

«Надо отдать Фредегарде должное, – подумал Гагон, – она не плачет. И говорит всегда уверенно».

На самом деле раньше Фредегарда часто плакала и ее пронзительный голос всегда дрожал. Возможно, ей придало сил время, проведенное в монастыре? Или сегодняшнее возвращение в Лан, ставшее для всех неожиданностью? А может, силы ей придавала ненависть к нему?

– Я все знаю, Гагон, – сказала Фредегарда чужим, решительным голосом. – Я знаю, что ты проведал о моем обмане. Что Гизела, притворившись Эгидией, бежала из Руана. Что она добралась до Лана, но ей вновь пришлось бежать, потому что ты вознамерился ее убить.

Гагон даже не пытался спорить с ней. Сейчас он говорил с Фредегардой с глазу на глаз. Король – все еще или опять – был в Лотарингии.

– Проклятая Бегга! – прорычал он.

– Проклятый Гагон! – крикнула Фредегарда. – Ты мог заставить Беггу предать Гизелу, но меня она знает всю свою жизнь. Она никогда не предала бы меня! Бегга во всем мне призналась, едва я взглянула ей в глаза. Она рассказала мне все. А то, чего она не знала, я выяснила из предсмертного письма Эгидии.

– Эгидии, которую весь мир считает Гизелой, – пробормотал Гагон. – О ее преждевременной кончине скорбит все королевство франков. Правда, я сомневаюсь в том, что пролитые по Эгидии слезы были искренними. Кое-кто, несомненно, думал, что каменный гроб подходит франкской девушке больше, чем постель Роллона.

Фредегарда не обратила внимания на насмешку в его словах.

– Где Гизела? – ледяным тоном осведомилась она.

– Если бы я знал это, разве твоя дочь осталась бы в живых?

– Нисколько не сомневаюсь в том, что ты послал за ней убийц, когда она бежала из Лана с той северянкой!

Вот теперь голос Фредегарды дрогнул, маска равнодушия дала трещину. Ненависть к нему – и, конечно же, к королю, из-за которого все это началось, придавала женщине силы, но мысль о своем ребенке, беззащитном и одиноком, подкосила ее.

– Так и есть, – без обиняков заявил Гагон.

Правда, он не стал рассказывать Фредегарде о том, что уже много месяцев ничего не слышал об Адарике. Гагон не был уверен в том, что его брат еще жив. И что Гизела мертва. Возможно, Адарик оказался достаточно глуп, чтобы вступить в бой с норманнами.

– Что тебе еще известно? – закричала Фредегарда. Ее слюна брызнула ему в лицо.