Читаем Дочь Сталина полностью

В марте 1956 года, сразу после «секретного доклада» Хрущева, в Тбилиси во время мероприятий, посвященных третьей годовщине со дня смерти Сталина, вспыхнуло студенческое восстание. Десятки (некоторые утверждали, сотни) людей были убиты советскими солдатами. По иронии судьбы, студенты протестовали против хрущевской политики десталинизации. По их мнению, Хрущев опорочил имя славного сына Грузии. В октябре советские танки вошли в Будапешт, чтобы подавить выступления либерально настроенных студентов, требующих прекращения господства Советского Союза над Венгрией. Устойчивость всего советского блока была под угрозой. Народ с волнением ждал, что же произойдет дальше.

В российском климате оттепель обычно вызывает таяние снегов и непролазную грязь. Хрущевскую оттепель тоже раскачивало то вперед, то назад. В ее первые дни никто не знал, чего ждать, но вскоре стало ясно, что репрессии по-прежнему оставались в партийном арсенале, хотя теперь распространялись не так широко. Политические реформы Хрущева шли зигзагообразно. Он отступал, когда это было необходимо для спасения собственного авторитета.

Показательны в этом плане судьбы писателей. В октябре 1958 года, когда Борис Пастернак получил Нобелевскую премию, он послал в Нобелевский комитет телеграмму «Премного благодарен, тронут, горжусь, удивлен, потрясен». Через четыре дня Политбюро, которое запретило роман «Доктор Живаго» как антисоветский и не печатало его в Советском Союзе, заставило Пастернака послать вторую телеграмму, в которой он отказывался от премии. В феврале 1961 года КГБ изъял и уничтожил рукопись романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба». Но в ноябре 1962 года, несмотря на возражение многих членов Центрального комитета партии, Хрущев разрешил публикацию в «Новом мире» рассказа Александра Солженицына «Один день Ивана Денисовича», в котором описывалась жизнь заключенного ГУЛАГа. Невозможно было предсказать, что же случится завтра: оттепель или похолодание.

Весна и лето 1961 года были достаточно трудными для Светланы. Ей исполнилось тридцать пять лет – возраст, сложный для многих людей. Если человек к этому времени не нашел свою вторую половину, то начинает думать, что так и останется один. Ее дети, которым было уже шестнадцать и одиннадцать лет, учились в школе. Катя была пионеркой, Иосиф вступил в комсомол. Светлана так вспоминала этот год: «Я была меланхоличной, раздражительной, склонной к безнадежному пессимизму, не раз подумывала о самоубийстве, боялась темных комнат, покойников, грозы, грубых мужчин, хулиганов на улицах, пьяных… Моя собственная жизнь казалась мне мрачной, скучной и абсолютно бесперспективной». Под внешним благополучием Светлану терзало внутреннее беспокойство, и ничто не могло его заглушить.

Постепенно она сближалась с Андреем Синявским, коллегой по Горьковскому институту, и часто обращалась к нему за утешением. Он явно находил ее очень интересной собеседницей. Они сидели на лавочке недалеко от Кропоткинских ворот, когда Светлана заговорила о самоубийстве. Синявский ответил: «Самоубийца только думает, что убивает себя. Убивает тело, а душа потом мается, потому что отнять душу может только Бог». Возможно, в этот момент Светлана вспоминала и слова бабушки Ольги: «Где душа? Об этом вы узнаете, когда она заболит».

Это был очень личный разговор, который указывает на то, что таких бесед между Светланой и Андреем было много. Его грубейшей ошибкой было дать понять Светлане, что ее надежды могут сбыться. Начался роман. По словам коллеги Светланы Александра Ушакова, по институту вскоре поползли слухи. Рассказывали, что однажды Светлана пришла на ужин в квартиру писателя Андрея Меньшутина с чемоданчиком в руке и потребовала, чтобы Синявский ушел с ней. Позже жена Синявского Мария Розанова подтвердила, что такой случай имел место:

У Меньшутина была очень маленькая комната, мы с его женой Лидой начали суетиться, чтобы поставить для нее стул, но Светлана заявила:

– Я не буду садиться. Андрей, я пришла за тобой. Ты должен пойти со мной.

– Светлана, а как насчет меня? – спросила я.

– Маша, ты же увела Андрея у его жены, – сказала мне Аллилуева, – а теперь я уведу его у тебя.