Читаем Дочь Сталина полностью

Бурдонский и Светлана подолгу разговаривали, сидя с сигаретами у него в квартире или, под вечер, выходя на прогулку с его собакой Лялькой. Возможно, только он, русский, мог понять то, что было невдомек никому из американцев: уехав из России в 1967 году, она разрушила связь со своими корнями. Она оставила не только своих детей, не только знакомые улицы и дома, но и людей, с которыми была связана духовно.

Светлана могла говорить с Бурдонским о своих детях. Она жаловалась, что чувствовала огромную вину за то, что бросила их, но не могла понять, почему Иосиф так категорически отвергал ее. Для Бурдонского тут не было никакой загадки: «Они не видели друг друга почти двадцать лет. Мальчик, которого она оставила, превратился в мужчину, совершенно не похожего на себя прежнего, а ей совсем не нравился тот человек, каким он стал». Иосиф вел устроенную жизнь хорошего хирурга и пользовался всеми преимуществами, которые она предоставляла. Он был внутри удобной системы, которой наслаждалась советская элита. Бурдонский чувствовал, что Иосиф «очень зависит от жены – совершенно неприятной женщины. Он попал под ее прагматичное, меркантильное влияние». Александр понимал, что Люда чувствовала себя оскорбленной: Светлана, богатая женщина, не привезла сыну никаких значительных подарков.

Бурдонский считал, что Светлана никогда не относилась к тому типу нежных матерей, «квохчущих над своими детьми, как наседка над цыплятами». На самом деле, она во многом напоминала свою собственную мать. «У нас в семье часто говорили, что Надя, моя бабушка, никогда не была мягкой и ласковой. Она также была очень холодной и сухой: скорее можно было неформально говорить со Сталиным, чем с ней». Светлана тоже была строгой, но любила своих детей. «Я был на ее стороне, а не на стороне ее детей. Я бы никогда так не повел себя со своей матерью, что бы она ни сделала, потому что я любил ее безумно».

Он вспоминал, как дети Светланы отреагировали, когда стало ясно, что она не вернется:

Они были еще совсем молодыми и не привыкли к вниманию общественности. А на них буквально накинулись со всех сторон. Они были смущены и ощущали сильное замешательство. Светлана хорошо понимала – она была очень умной женщиной, – что пока она находится в центре внимания всего мира, с ее детьми ничего не случится. К тому же рядом с ними были их отцы, которые могли за них постоять. Рядом с Иосифом был Григорий Морозов, рядом с Катей – Юрий Жданов. Отцы по-разному относились к Светлане, по-разному отреагировали на ее отъезд, по-разному обращались со своими детьми. Несмотря на то, что Катя была совсем юной девушкой, она уже была личностью со своими представлениями о взаимоотношениях людей, о событиях в мире.

И она не простила Светлану. Она восприняла сделанное ею как предательство – не Родины или флага, а своей дочери. У нее были более близкие отношения с матерью, чем у Оси. А у Оси был такой характер, что он простил бы Светлане все, если бы она взяла его с собой. А Катя, если бы была вместе с матерью за границей, никогда не позволила бы ей остаться. Они были совершенно разными детьми.

Бурдонский и Светлана разговаривали о Сталине, а именно – о его смерти. Светлана все вспоминала последний жест отца, который до сих пор пугал ее, – кулак, поднятый вверх: «Это была ярость, яростное отрицание смерти. Его дух, наконец, сломался». Она вспоминала, как до самого конца отец просил ее приехать: «Ты знаешь, я приезжала туда и на второй день начинала сходить с ума. С ним было очень трудно общаться, потому что он все время словно говорил сам с собой, и в этот разговор невозможно было вклиниться». Еще она сказала: «Для меня это была пытка. Он увидел это и сказал: «Уезжай. Я вижу, что ты страдаешь. Уезжай».

Через шестьдесят лет после смерти Сталина Бурдонский приехал на дачу вождя вместе с кинорежиссером. Он испугался того одиночества, которое царило в комнатах вождя: «Власть опустошает человека эмоционально, выпивает из него все соки. Это никогда не кончается. Человек, облеченный властью, остается один на холодном горном пике. Светлана об этом знала».