Опять спрашивал о своем отце. Я все никак не решусь ему сказать – ответила, что он служит в люфтваффе, водит грузовик где-то в Югославии и не может найти почтальона, чтобы отправить письмо. Юлиус обрадовался и немедленно попросил игрушечный грузовик. Я дала ему еще пирога, а сама есть не стала. Пытаюсь сбросить вес, который набрала с двойней.

Итак, ты была на своей первой вечеринке СС? Сестренка, ты совсем взрослая. Тебе же понравилось? Мой первый гитлерюгендовский бал с Петером был восхитителен. Кстати, Йозеф не женат? Не помню, говорила ли ты. Я тебе желаю, чтоб он был холост. Но если нет, не расстраивайся. Может, тебя возьмут в Лебенсборн. Мне бы с тобой было так здорово. А то здесь иногда бывает одиноко. Знаю, это сентиментальные глупости, но мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь спал рядом и дышал во сне. Наверное, потому, что так много лет спала с тобой в одной комнате.

Я теперь сплю мало. Воображаю Юлиуса, как он спит на своей опрятной коечке, среди товарищей, и посапывает: вдох, выдох. Помогает. Благодаря моей жертве он вырастет настоящим мужчиной и немцем. Скоро ты сама станешь женой и мамой и поймешь меня.

Я часто думаю о тебе, Элси, и люблю тебя очень сильно.

Хайль Гитлер.

Гейзель

Тринадцать

Эль-Пасо, Техас

Франклин-Ридж-драйв, 3168

10 ноября 2007 года

Интервью в тот день Ребу не порадовало. Дома села расшифровывать запись – может, были яркие фразы, а она не записала в блокнот? Но не нашла ни одного доброго слова ни про Германию, ни про Рождество. И как же написать оптимистичную статью на таком материале? А до сдачи меньше недели. Редактор из «Сансити» уже два раза побеседовала с ее автоответчиком.

Перечитав расшифровку, Реба скисла. Элси говорила совсем не то, но виновата не только Элси. Похоже, на сей раз Ребе изменил профессионализм. Свадьбы, женихи, любовь. Господи, о чем она думала? Фашистская Германия. Вот что сбило ее с толку – совсем заплутала. Забыла, что пишет рождественскую, праздничную статью, углубилась в драмы и преступления Второй мировой, замечталась об эсэсовских секретах Элси. Вот вам и последствия.

Реба включила диктофон:

– Ты, Реба Адамс, села в лужу.

Выключила и бросила в сумку.

Усталая и недовольная, она вырубила ноутбук. Горячая ванна, вот что ей нужно. Реба крутанула горячий кран на максимум, наполнила ванну почти кипятком и зажгла свечи. Спичечный дым напомнил ей дом, летние костры на заднем дворе, крекеры с зефиром «еще-штучку», от которых пахло сосновыми дровами.

Когда папа бывал на подъеме, мир становился прекрасным «некоторым царством, некоторым государством», и кончалось это быстро, как все сказки. И отец, и Реба больше всего любили лето. Ей было светло, день длился долго, и все ее воспоминания сочились медом и солнцем. Но потом в одну из ночей мама накрывала ее вторым одеялом, и Ребу бросало в дрожь, и она чувствовала, что сердце засыпает и каменеет, как клены в Вирджинии.

– Деревья притворились мертвыми, – сказал однажды отец, когда вез ее на спине по снежному лесу за домом. – Небось, если пощекотать, покойнички мигом оживут. – Он обветренными пальцами поскреб кору, приложил ухо и вздохнул: – Даже не хихикают. Тихо, как в церкви.

Он так и не узнал, что Реба потом часами щекотала деревья во дворе и вслушивалась.

В Эль-Пасо выдавалась от силы одна морозная ночь в году. Рики шутил, что в этом городе три времени года: весна, лето и ад. Горькая правда. Но такой климат Реба предпочитала иным. Ад для Ребы – не кипяток, а морозильник.