Читаем Дочь оптимиста полностью

— Самая моя любимая комната в этом доме. — Он ухмыльнулся Лоурел, обнажив черный провал беззубого рта.

— Мистер Чик, я вам, кажется, ясно сказала: мне не до шуток. Вы только все окончательно испортили. Да вы и прежде всегда все только портили, — сказала Лоурел.

— Но я же с вас ничего не возьму, — сказал он, сходя вниз по лестнице следом за ней. — А вы все такая же, — добавил он. — Почему бы вам опять замуж не выйти, хоть за кого?

Она подошла к дверям, ожидая, пока он уйдет. Он добродушно засмеялся:

— Да, вот и я остался один-одинешенек, ни живой души у меня нет. Почему бы нам с вами не сговориться, а?

— Мистер Чик, сделайте милость, уходите.

— До чего ж похожа на старую мисс! — сказал он восхищенно, — А сердиться понапрасну не надо! — крикнул он, спускаясь вприпрыжку по ступенькам террасы. — У вас и голос точь-в-точь как у нее.

Появилась Миссури. Она вышла с метлой на крыльцо.

— Чего тут у вас стряслось?

— Там стриж! Стриж вылетел из камина, летает по всему дому, — сказала Лоурел. — Он до сих пор там, наверху.

— Это все оттого, что рано прибираться начали да хвастаться, — сказала Миссури. — Почему вы этого мистера Чика не попросили? Честное слово, ему бы только крутиться по дому да все разглядывать.

— Ничего он не умеет. Давайте сами ее выгоним.

— Вот это верно. У нас оно лучше пойдет.

Миссури появилась на кухне; она снова напялила шляпку и дождевик, крепко перетянув его поясом. Медленным шагом она поднялась по лестнице, держа перед собой кухонную щетку щетиной кверху.

— Видите ее? — спросила Лоурел. Она заметила пятно на занавесках у лестничной площадки, где птица ночью угнездилась поспать. Слышно было, как она где-то вздрагивает.

— Вот она там, на телефоне.

— Только не бейте ее…

— А как же мне ее поймать? Нечего ей тут делать, в вашей комнате, понятно? — сказала Миссури.

— Вы только подойдите сзади. Птицы летят на свет — помню, мне говорили. Погодите, я открою двери пошире. — Слышно было, как Миссури уронила щетку на пол. — Ей теперь дорога открыта! — крикнула Лоурел снизу. — Почему же она не вылетит?

— Да разве у нее ума хватает? Она же не человек!

Лоурел открыла двери и взбежала по лестнице с двумя соломенными корзинками. Она заставит ее улететь!

Вдруг сердце у нее упало: птица лежала на полу, под телефонным столиком. Она казалась маленькой, такой мучительно жалкой, плоской, как пустой башмачок, упавший с ноги ребенка.

— Знаете, Миссури, я всегда боялась: вдруг птица ко мне прикоснется, — сказала Лоурел. — Правда, правда!

Ей казалось, что птица слепая, неживая, в таком оцепенении она лежала.

— Вот погань, — сказала Миссури.

Лоурел накрыла птицу одной корзинкой, подвела сбоку другую, и птица оказалась взаперти. Все произошло бесшумно и быстро.

— А вдруг я ее придавила?

— Кошка съест — всего и делов.

Лоурел сбежала вниз, в сад, по ступенькам террасы, чувствуя на каждом шагу свою ношу, слыша, как там, под корзиной, что-то бьется — не то трепыхаются крылья, не то колотится птичье сердце в слепой борьбе против спасения.

На дорожке у ворот она остановилась.

— Что это вы затеяли? — крикнула старая миссис Пийз, высунувшись из-под занавески. — А я думала, вы уже уехали!

— Скоро уезжаю! — крикнула Лоурел и раздвинула корзинки.

Что-то задело ее по лицу — не перья, а лишь порыв ветра. Птица улетела. В воздухе она казалась только парой крыльев, больше ничего не было видно — ни тельца, ни хвоста, только косая дуга, врезанная в небо.

— Каждой птице летать охота, даже такой пачкунье никудышной, — сказала Миссури. — А мне теперь опять занавески стирать да выкручивать.

Целый час после этого Лоурел стояла в аллее и жгла письма отца к матери, письма бабушки и все сохранившиеся записные книжки и всякие бумаги, — жгла в заржавленной проволочной корзинке, где обычно осенью сжигали ветки пекана. («Слишком в них много кислоты, моим розам вредно».) Она сожгла фолиант Мильтона. На листке увидела почерк матери: «В это утро?» — и характерный вопросительный знак — крючком. Листок медленно морщился в огне. Лоурел поймала себя на ребяческом желании схватить листок, как прохожий подымает монетку с тротуара и законно присваивает ее, но листок уже сгорел. Лоурел одного хотела бы для матери — в это утро вернуть то утро, прожить его заново или заменить другим. Она стояла, покорно держа кочергу. И думала об отце.

Дым стлался по дереву, затеняя его, как вуаль затеняет лицо, сияющее слишком откровенной невозмутимостью. Мисс Адель Кортленд прошла под деревом быстрым учительским шагом — она торопилась попрощаться с Лоурел, пока не начались уроки в школе. Она увидела, что делает Лоурел, и лицо ее застыло, она постаралась ничем не выразить свое отношение.

— Тут вот одна вещица — я бы хотела отдать ее вам, — сказала Лоурел и сунула руку в карман передника.

— Нет, Полли. Эту вещь нельзя отдавать! Я тебе не разрешаю, пойми! Ты должна беречь, хранить ее. — И она быстро вложила в руку Лоурел маленькую каменную лодочку, попрощалась и торопливо побежала к себе в школу.

Лоурел так и знала. Нет, все равно никому не удастся утешить мисс Адель Кортленд — она сама утешит утешителя.