Читаем Дочь генерала полностью

Сергей промокнул ее щеки платком и поздравил с первым причастием. Она смогла только благодарно кивнуть и взглянула на него так, будто радугой брызнуло из сверкающих зрачков. Наташа вдруг почувствовала себя дома. Дочери офицера, которой приходилось часто переезжать из города в город, жить в бараках и казенных квартирах с нумерованной мебелью, редко перепадало это ощущение дома. Здесь, в этом храме, в котором она была всего-то несколько раз, сейчас, с этим сладостным огоньком в гортани, который растекался по кровеносным сосудам, по всему телу и душе… Она ощутила себя дома, а окружающих людей − родными и любимыми.

Сергей тоже улыбался и, кажется, хоть и скрывал это, но сдержанно любовался ею. А она вспомнила, как превозмогая стыд и самолюбие, шла к нему в студию в первый раз. И только сейчас поняла, что её так влекло к нему и почему она вошла в его жизнь, такую непонятную, но привлекательную.

Даже если сейчас он её прогонит… или, скажем, они выйдут из храма, а их убьют или задавит машина… Все равно её предыдущая жизнь благодаря встрече с этим мужчиной была лишь подготовкой к этому великому событию − Причастию. Именно к этому мгновению, когда сладкий огонь божественной любви разлился по телу и душе. Когда смерть растаяла, а жизнь ликует в каждой твоей клеточке и… всюду.

Она робко коснулась руки Сергея и прошептала «спасибо». Он слегка кивнул, улыбнулся и обратно отвел глаза к кресту, который высоко над головой поднял священник. И они медленно, под звуки благодарственной молитвы пошли к этому кресту.

  Надежда

Когда они сходили с крутых ступеней храма, Сергей с одной стороны, а Наташа с другой − подхватили под руки сухонькую старушку. Она, справившись с легким смятением, выпрямила спину и с достоинством поблагодарила молодежь. Потом они перевели ее через дорогу, потом довели до подъезда старинного трехэтажного особняка.

Пока они пешком поднимались на третий этаж, Наташа вспомнила, как эта старушка, которая назвалась Надеждой Ионовной, всю службу простояла рядом, опираясь на палочку. А после возгласов «Святая святым!», «Благодарим Господа!», «Со страхом и верою приступите!» несмотря на усталость с неожиданной легкостью падала на колени, склоняя голову до земли, и вставала, опираясь на чью-то руку и клюку. В этой старухе удивительно гармонично сочетались достоинство и смирение, сосредоточенность и отзывчивость на каждый литургический возглас.

Комната коммунальной квартиры, куда они вошли, напоминала музей. Мебель и книги были добротными и тяжеловесными, паркетные полы чуть поскрипывали, а бронзовые рамы с канделябром − покрывала благородная голубоватая патина. В красном углу висели потемневшие иконы и горела серебряная лампада. «Восемьдесят лет горит непрестанно», − сказала хозяйка. Она подозвала Наташу и попросила заварить чаю, а Сергея − достать из холодильника торт и отрезать три «полновесных» кусочка. Сама же Надежда Ионовна села в резное вольтеровское кресло, над которым в золоченой рамке на стене висел герб старинного дворянского рода со взнузданными лошадьми и скрещенными мечами. Торт, который разрезал Сергей, согласно ценнику назывался «Графские развалины». Он сорвал бумажку с провокационным для этого дома названием и сунул в карман.

Наконец, они сели пить чай. Надежда Ионовна рассказывала, как она единственная из своего рода выжила благодаря вере и своей сугубо мирной профессии медсестры. И все хорошо, и за все слава Богу, если бы не две беды: первая − ей некому передать свой родовой титул, а вторая − безответная любовь к одному мужчине, которая мучит ее много лет, почти с детства. Они листали старинный альбом с потускневшими фотографиями, на которых миловидная девушка с красным крестом на белом платке кротко смотрела из глубины лет огромными глазами, а нецелованные губы улыбались так пронзительно грустно...

 Сергей поднимал взгляд от альбома и всматривался в глубокие морщины, потухшие подслеповатые глаза с набрякшими веками, сухие руки с пигментными пятнами. За ветхой телесностью он пытался разглядеть ту юную девушку Надю, которой она была много лет назад. Если в памяти старухи живут и детство, и юность, и зрелость; если в каждую минуту, погрузившись в реку прошлого, она снова способна пережить любой отрезок жизни, значит, живет в этой старухе и та гибкая красавица с блестящими очами, широко распахнутыми на мир. А если так, то ее юность осталась с ней и может вернуться пусть даже после смерти этого ветхого телесного покрывала. И вернется! Ведь там, в вечности, мы все будем молодыми и красивыми…

Наташа спросила, есть ли у нее помощники? Есть ли кому ходить в магазин и навещать ее?

– Да я и сама еще не так беспомощна, − сказала Надежда Ионовна неожиданно громко. – А этого старого холостяка, который меня в девицах оставил, супом кормлю и одежду ему латаю. Да вот он, − показала она длинными пальцами на фотографию со статным мужчиной лет шестидесяти, − ну, чем не достойный кавалер!

– Да ведь это тот самый мужчина, который нас встретил как-то ранним утром и благословил! − воскликнула Наташа.