Читаем Дочь генерала полностью

— Почему ты думаешь, что это Кент? — спросил я.

— Инстинкт, — ответила Синтия.

— Инстинкт — это когда Кент раздвигает колени у Энн Кемпбелл. Все-таки — почему?

— Не знаю. Мы перебрали всех других, и подозрения на них отпали. У обоих Ярдли твердое алиби. Нам известно, что делал Мур. Свидетельствуют друг за друга Фаулеры. Генерала, хотя он и замешан, обвинить в убийстве, по-моему, невозможно, как и миссис Кемпбелл, если уж на то пошло. Не станешь же подозревать сержанта Сент-Джона и полицейского Кейси — они сами доложили, что нашли труп.

— Да, но есть еще майор Боуз, полковник Уимс, лейтенант Элби, главный капеллан, врач и еще три десятка офицеров, у которых мог быть повод. Добавь к этому их жен — тоже не исключено.

— И еще какого-нибудь неизвестного, о котором мы не слышали. Но не у каждого была возможность совершить преступное деяние.

— Согласен. К сожалению, у нас нет времени допросить всех, кто упомянут в дневнике Энн. Фэбээровцы на нашем месте ни одного бы не пропустили и о каждом накатали бы двухсотстраничное заключение. Хорошо, считаем, что Кент — наиболее вероятный подозреваемый, правда, мне не хотелось бы делать из него козла отпущения, какого он — и кое-кто еще — делает из Мура.

— Понятно. Знаешь, меня просто осенило, что это Кент.

— Когда же тебя осенило?

— Не помню. Кажется, я принимала душ.

— Считай, что я этого не слышал.

— Как ты думаешь, Кент согласится выпить с нами?

— Он уклонился от прямого ответа. Если убийца он, будет как штык. Прием безотказный. Умный преступник при возможности постарается быть поближе к следствию, заглянуть всем в глаза, разузнать, кто чем дышит, навести на ложный след. Причем действует он чаще всего бессознательно. Я вовсе не хочу сказать, что если Кент придет, то убил непременно он. Но если не придет, точно не он.

— Ясно.

За годы службы в УРП на курсах переподготовки мне удавалось пропускать штабные занятия, уроки секретности, семинары по межрасовым проблемам и взаимоотношениям полов, поэтому в новой армии у меня постоянно возникали трудности. Зато я охотно посещал командирские занятия, из которых почерпнул много полезного в области человеческого поведения, а именно: одинаково относись к начальству и к подчиненным, не заставляй людей делать то, что было бы неприятно делать самому, не требуй уважения, а завоевывай его, не скупись на заслуженную похвалу. Следуя этим нехитрым правилам, я сказал Синтии:

— Ты прекрасно работаешь — инициатива, трезвое суждение, выдержка. Словом, опытный трудолюбивый профессионал.

— Ты это заранее заучил?

— Нет, я...

— Сказано хорошо, но без чувства, бесцветно. Говори так, как идет из сердца, Пол. Если, конечно, оно у тебя есть.

— Обижаешь. — На стоянке у офицерского клуба я припарковался. — Такая безапелляционность...

— Скажи: «Я тебя люблю».

— Я уже говорил. В прошлом году. Сколько можно?

— Скажи еще раз!

— Я тебя люблю.

— То-то.

Синтия выскочила из «блейзера» и, захлопнув дверцу, пошла к входу. Я последовал за ней. Мы не обменялись ни словом, пока не заняли свободный столик в углу бара. Я посмотрел на часы: четверть девятого. Ресторан был полон, но в баре людей было мало: час, когда спиртное отпускали за половину стоимости, давно миновал. Армейское руководство косо смотрит на это время, но поскольку клубы имеют полунезависимый статус, некоторые по-прежнему чтут старинный, освященный временем обычай — час-полтора в день продавать виски за полцены, как своего рода маленькое вознаграждение за дрянную еду, которую никакой уважающий себя штатский гражданин, за исключением недавних эмигрантов из стран военной диктатуры, не взял бы в рот. Да, в нынешней армии есть свои положительные стороны. К сожалению, их с каждым днем меньше.

Подошла официантка. Синтия заказала бурбон с кока-колой, а я взял виски с пивом.

— Господи, ну и жарища, — сказал я, — как будто в сушильню сунули.

— От тебя несет потом, — улыбнулась Синтия. — Тебе надо принять душ.

— А у нас есть время?

— Мы могли бы принять душ одновременно.

— Думаешь, быстрее управимся?

Принесли выпивку.

— В знак памяти об Энн Кемпбелл! — провозгласил я. — Мы сделаем все, что в наших силах.

Выпили, помолчали.

— Я начинаю волноваться, — признался я. — Дело, что ли, такое или просто состарился и устал.

— Это потому, что ты переживаешь, Пол. У нас на руках не просто очередное дело. Это человеческая трагедия.

— Какие еще есть трагедии, кроме смерти? И мы все на волоске от гибели. Все — трагические фигуры.

— И когда найдем убийцу, будет еще одна трагедия. Наверняка он знал ее. Может быть, любил.

— Как Кент.