— Да, Антек, это был походец! Оттуда к Баварии дорога все время в гору. Холодище, снег проваливается, после полуночи мы были ни живы ни мертвы от усталости. Да меня еще всю дорогу одолевал страх: с одной стороны, страх за жену и сына, с другой, — страх перед всеми, на ком мы нагрели руки. И все время мне казалось, будто я стою враскорячку: одной ногой в грязи, а другой — и того похуже. Так мы дотащились до домика на горе, о котором раньше я и не знал. Трактирщик дорогу помнил хорошо, наверняка водил уже сюда кого-то, да и не один раз. В избе уже поджидали люди. Они тоже хотели попасть за кордон, но это были совсем другие люди, не то, что я. И все они тараторили, что бегство наше долго не продлится, что уходят, мол, лучшие из лучших и что только после возвращения мы сможем занять подобающее нам положение. Трактирщик разыгрывал роль хозяина гостиницы. И мне было даже немного жаль его; может, потому, что к горлу подступал комок от жалости к самому себе. «Уважаемый господин», «сударыня», «мадам» — не переставая, сыпал он, считая, что прекрасно справляется со своей ролью. Выглядело это ужасно. Отправиться мы предполагали на рассвете. Только я исчез раньше…

— Куда?

— Домой, — спокойно ответил Йозеф, а я старался представить себе, какое чувство испытывает человек, принявший подобное решение, зная, что его ждет.

— Меня судили. Отсидел несколько лет. Вернулся, когда мой младший сын уже знал наизусть таблицу умножения. А родился он, когда выносили приговор по моему делу…

Потом Йозеф рассказал, что там он кое-чему научился. Я обратил внимание на его упоминание о работе на рудниках, теперь мне стало понятно, почему иногда он так задумчиво разглядывает землю, почему так чутко воспринимает все капризы погоды. Я вспоминаю о судьбе его детей. Один парень — каменщик, другой — механизатор, оба живут неподалеку в новых собственных домах.

— Черт, ну и холод! — воскликнул Йозеф, и в голосе его послышалось облегчение.

— Бывало и похуже, Йозеф!

— Да, черт побери, бывало! Помнишь? Проруби? От мороза рыбка была как стеклянная.

И про себя мы оба вспоминаем зимнюю рыбалку, с трудом пробитые во льду лунки. Стоял трескучий мороз, даже удочки замерзли. Как-то перед возвращением с другого берега зашли мы в соседний трактир выпить грогу. И засиделись до полуночи. Горячий ром придал нам смелости, и вместо того чтобы пойти в обход, по шоссе, мы пустились напрямик через застывшее озеро на светящийся огонек в домике Йозефа. Стояла полная луна, радужно мерцающее сияние отражалось в зеркале озера, и каждый наш шаг гулко отзывался в ночи. Временами лед под ногами трещал и ломался. И тогда Йозеф приговаривал:

— Ну нет, теперь-то мне бы не хотелось здесь окочуриться!

Сейчас мне ясно, что означало это «теперь-то». На работе все у него было в порядке, даже имелись, по-моему, какие-то награды, ребята его тоже жили неплохо.

— Смотри-ка, вот-вот девять. Видно, поезд запаздывает…

И снова тихо. Рыба уже не плещется. Темнота выглядит настолько безнадежно, что кажется, будто за ней никогда ничего и быть-то не могло.

И вот, наконец, туман и тьму прорезал протяжный гудок довольно пыхтящего поезда. Гудок прозвучал слева, совсем неподалеку.

— Добро, — говорю я, берясь за весла, — теперь сосредоточиться и плыть, не сбиваясь с курса.

Лодка наша тихо скользит, уключины чуть полязгивают и поскрипывают, иногда лодка зарывается носом в воду, и тогда я стараюсь грести равномерно обеими руками.

— Да, такая операция, — продолжает Йозеф вслух свои мысли о жене, — наверняка штука дорогостоящая.

— Еще бы!

— Она опять стала видеть. Ты представляешь, что это такое?

Мне хочется ответить, что, конечно, представляю, даже очень хорошо представляю, потому что как раз сейчас и мы тоже ничего не видим и тем не менее гребем к дому.

— Аптек, а как ты думаешь, понравятся им эти щуки?

— Понятно, понравятся, еще бы! Да они небось и не видали настоящих-то щук!

Бах! Такое ощущение, будто дно лодки отваливается. Это берег. Вскоре мы отыскиваем на ощупь знакомую тропинку, ведущую к домику Йозефа.

Наутро подул ветер, похолодало, а назавтра все стало белы́м бело́. Одно время года сменило другое. И я подсмотрел это мгновенье.

Петер Павлик, «Литерарни месячник», 1978, № 2.

Перевод Л. Новиковой.

Эдуард Петишка