Читаем Дневник. Том 2 полностью

Карлейлю, у которого, помнится, я читал статью о времени в

пространстве, переведенную в «Ревю британник», где, при пере

несении на одну планету, вы видели сцену распятия Иисуса

Христа, при перенесении на другую — смерть Густава Адольфа...

Но хоть бы у одного из журналистов было время читать!

Пятница, 13 декабря.

Вчера в какой-то газете, купленной, чтобы убить полчаса в

поезде, по дороге из Отейля в Париж, я прочитал следующую

историю — очень древний сюжет, записанный на папирусе му

мии и расшифрованный Масперо.

Царь Рампсинит владел сокровищем, хранившимся в подзе

мелье, тайна входа в которое, как он думал, была известна ему

одному. Но два сына строителя тайника каждую ночь проникали

туда. Царь повелел поставить ловушки, чтобы поймать воров;

один из братьев попался, а другой, чтобы и самому не быть

узнанным, отрубил ему голову. Тогда царь приказал своей кра

савице дочери отдаваться каждому желающему, а вместо платы

требовать с него рассказ о самом злом деянии, какое он совер

шил. Брат, оставшийся в живых, на груди у царевны поведал

ей о своей краже; но в тот миг, когда царевна подала знак,

чтобы его схватили, и вцепилась ему в руку, — она почувство

вала, что рука осталась у нее в ладони: то была рука мертвеца,

под которой пряталась его собственная...

Необычность этого фараонического романа, чрезвычайная

отдаленность породившей его эпохи, тайна его сохранности под

наслоениями веков, — все это заполонило мой ум. И я брел в су

мерках сквозь парижский туман, чуждый и Парижу и нашему

времени, как вдруг увидел перед собой безногого инвалида,

484

ползущего на собственном заду, с подпорками в руках, похо

жими на утюги, — маленького-маленького, едва возвышающегося

над землей, — я даже удивился, что ему удается благополучно

пересекать мостовую, не попадая всякий раз под колеса.

А ночью, уж не знаю как, царь Рампсинит и этот безногий

стали современниками, смешались и перепутались в моих гре

зах, и я видел царя, царскую дочь, вора — всех в профиль,

только в профиль, как на обелисках, — с ястребиными головами,

а между ними подпрыгивал мой безногий коротышка, который

под конец превратился в огромного скарабея, сделанного из

того превосходного покрытого патиной материала, что прико

вывает к себе взор в витринах Египетского музея в Лувре.

Суббота, 14 декабря.

В сущности, Гюисманс — только мой подражатель, утриру

ющий мои особенности как писателя, однако, спешу огово

риться, весьма талантливый подражатель.

Воскресенье, 15 декабря.

Объявлено о привлечении Декава к суду * по ходатайству

военного министра. Таким образом, вскоре за роман, нападаю

щий на судебных исполнителей, автора будут привлекать к суду

по требованию министра юстиции; за роман, нападающий на

атташе посольств, автор будет привлечен к суду по требованию

министра иностранных дел; за роман, содержащий нападки на

школьных учителей, автора отдадут под суд по требованию ми

нистра народного образования, — и т. д. и т. д. И так будет из-

за всякого романа, выставляющего напоказ мошенничество той

или иной корпорации, ибо всякая корпорация государственных

служащих принадлежит к какому-нибудь министерству. <...>

Понедельник, 16 декабря.

В то время как Вольтер и другие еще плетут вирши и

упорно не желают отказаться от стихотворства, наполненного

пустословием и лишенного поэзии, Дидро пользуется для вы

ражения своих мыслей, своей творческой фантазии, своего гнева

исключительно прозой, — этим он сильно способствует ее

победе, ее господству в нашем веке, когда поэзия, кроме Гюго,

почти совсем превратилась в забаву молодых людей, впервые

вступающих на литературный путь: так они утрачивают свою

интеллектуальную девственность. < . . . >

485

Вторник, 31 декабря.

С головой ушел в книгу о Гимар... Я тороплюсь написать

эти очерки об актрисах, — быть может, изнуряя себя, — ибо по

лагаю, что, в случае моей смерти, никто не создаст подобных

произведений; ведь до сих пор никогда еще ни у одного ученого

исследование печатного документального материала не сочета

лось с артистическим письмом, а знание книг какой-либо эпохи

не дополнялось таким же основательным знанием картин, ри

сунков, эстампов, произведений художественного ремесла, —

документов, придающих твоему сочинению такую новизну, та

кую свежесть, такое своеобразие!

ГОД 1890

Пятница, 3 января.

Любопытно, как литератор, близко соприкасаясь с кухней

искусства, открывает новое и своеобразное для своего собствен

ного ремесла. Так, например, эта прилежная лепка и поиск,

так сказать, неуловимых плоскостей, срезов, выпуклостей,

углублений моего лица * наталкивают меня на мысль, что, если

бы мне пришлось еще создавать словесные портреты мужчин

или женщин, я их делал бы анатомически более точными, более

подробно описывал бы строение их лиц, расположение, вздутие

и опадание мышц под кожным покровом, более глубоко изучал

бы ноздри, веки, углы рта. < . . . >

Пятница, 10 января.

< . . . > На обеде в среду принцесса, беседуя о литературе,