Читаем Дневник. Том 2 полностью

ный зонтик, и горчичницу саксонского фарфора в оправе из

позолоченного серебра, глядя на которую я подумал — как

это у обедающих в «Английской кофейне» или в «Золотом

доме» не отбивают аппетит тамошние безобразные горчичницы.

Наконец моя таинственная незнакомка, многие месяцы

подписывавшая письма именем «Рене», проникла ко мне.

Это — бедная девушка с лошадиным лицом, с длинными зу

бами, в жалком старушечьем платье, — женщина с внешностью

работницы, страдающей от житейских невзгод. Она заговорила

со мной, вся дрожа и волнуясь... Перед этим мне показали неле

пое письмо Поплена по поводу моего визита к нему и к прин

цессе, и, под влиянием гнева и раздражения, я плохо принял

бедную девушку, которая с мольбой спросила меня под конец,

можно ли ей еще писать мне, и услыхала в ответ: «Как вам

угодно!»

Когда она ушла, меня замучили угрызения совести; ведь

если б она была хороша собой, благовоспитанна, изящно одета

и принадлежала к другому общественному слою, я принял бы

30

Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

465

ее не так равнодушно, высокомерно и сурово, — и я бранил себя,

думая о том, как трогательно это чуть ли не религиозное по

клонение моему литературному творчеству, без примеси какого-

либо земного чувства к самому литератору, это религиозное по

клонение женщины, вышедшей из народа, необразованной, но

влюбленной в литературу. <...>

Четверг, 28 марта.

<...> Доде признается нам, что в 1875 году, ввиду своих

ничтожных литературных заработков, он был близок к тому,

чтобы, при содействии брата, поступить на службу в контору

или библиотеку и променять на доход в три тысячи франков те

сто пятьдесят тысяч, которые он зарабатывает теперь!

Затем, кажется в связи с разговором о копировании Флобе

ром своих писем *, Доде рассказывает нам, что снимать копии

с коммерческой корреспонденции было любимой работой его

отца — страстного коммерсанта, чья судьба в коммерции сложи

лась крайне неудачно. Доде набрасывает забавный портрет

своего коммерсанта-отца, чья коммерческая деятельность со

стояла в том, чтобы подняться рано утром, постоять, напевая,

в жилете у окна — и время от времени выставить бутылочку

своим приказчикам...

Затем, по какому-то извилистому пути, мысль Доде приходит

к его книгам, и он заявляет, что его «Тартарена» считают только

смешной выдумкой, не видя в главном герое серьезного вопло

щения Юга, Дон-Кихота более плотного телосложения, — и это

единственное, что ранит его самолюбие.

«Да, — сказал я ему, — Тартарен — это помесь Дон-Кихота

с Санчо Пансой!»

— Ну скажите, разве не Тартарен — этот Нюма Жилли, ко

торый хотел всех уничтожить, всех проглотить... а теперь, когда

из-за его брошюры ему угрожают дуэли и тяжбы *, принялся

плакать!

Понедельник, 1 апреля.

Это несомненно, и я должен себе в этом признаться: при во

зобновлении «Анриетты Марешаль» со мной была вся молодежь,

она и теперь со мной, но уже не вся. Декаденты, хотя они, по

существу, продолжают во многом мой стиль, оказались моими

противниками. Нынешним молодым людям присуща любо

пытная черта, отличающая их от молодежи других эпох: они не

хотят признавать отцов и предков, и уже с двадцатилетнего

466

возраста, когда слышен лишь детский лепет их таланта, счи

тают себя первооткрывателями всего. Эта молодежь подобна

Республике: она зачеркивает прошлое.

Четверг, 4 апреля.

<...> После обеда у Доде беседуем о сверхъестественном.

Г-жа Доде и ее старший сын Леон склонны в него верить. Доде

и я — совершенно неверующие. Я положил конец долгому спору,

сказав: «Нет, я не верю в сверхъестественное общение между

живыми и мертвыми — увы! Но я верю в сверхъестественное в

отношениях между живыми. Любовь, этот первый взгляд, рож

дающий влюбленность между двумя существами, эта страсть

при втором взгляде, вселяющая безумие в них обоих... вот —

сверхъестественное, причем действительное и неоспоримое!»

Понедельник, 8 апреля.

<...> Я хотел бы написать книгу, — не роман, а книгу,

где я мог бы свысока плюнуть на свой век, книгу под загла

вием: «Ложь моей эпохи». <...>

Вторник, 9 апреля.

Единственное преимущество, какое до нынешних дней из

влекла Франция из республиканского строя, — это поощрение

убийц великодушными помилованиями, дарованными им прези

дентом Греви, и, в подражание ему, поощрение политических

воров его зятем Вильсоном.

Пятница, 12 апреля.

Нынче вечером я сжигаю седые волосы матери, светлые во

лосы моей сестрички Лили — волосы белокурого ангела. Да,

нужно не допустить осквернения, ожидающего святыни сердца,

которые оставляют после себя холостяки.

Четверг, 18 апреля.

<...> Пийо, музыкант, рассказывал, что, собирая материалы

для выставки в Консерватории, он побывал в одной деревне на

Уазе — названия ее я не помню, — где уже почти триста лет

делают деревянные музыкальные инструменты: в этой деревне

нет ферм, крестьяне там не пашут, не сеют, не косят, а все,

точно приклеившись к скамье, изготовляют кларнеты, состав

ленные из тридцати частей каждый. Не находите ли вы, что эта