Читаем Дневник. Том 1 полностью

Сегодня видел своего юного родственника. Существо совер

шенное и законченное. Практичное ничтожество. Маленький

щеголь, ограниченный и самодовольный. Ни мысли, ни чувства,

ни стремлений; нет даже ни капли той зависти, из-за которой

такие люди, как его отец, в молодости все же поднимались до

своего рода политических убеждений. Оффенбах и Массен —

вот что такое для него мир! Я еще не встречал такого ниги-

569

лизма ума и сердца; а ведь этот мальчик прежде, казалось, не

обещал стать идиотом. Впрочем, это — ничтожество, прекрасно

себя чувствующее и вполне счастливое. Его веселье похоже на

опьянение; оно вызвано здоровьем и свежестью внешних ощу

щений, свойственной двадцатилетнему возрасту. Я думаю о том,

что провидение, разумеется, позаботилось о будущем всей той

породы, которую он представляет, и что благодаря провиден

циальному параллелизму в нашей прекрасной Франции воспи

тывается и ждет своего часа поколение девиц, изготовляемое в

пансионах и семьях для того, чтобы стать супругами и достой

ными половинами этих хорошеньких господчиков.

15 августа.

< . . . > Смерть соблазняет некоторых людей как последнее

приключение. < . . . >

25 августа.

Он много знает. Много читал. Видел свет, женщин, деловой

мир. Рассказывает с известным воодушевлением, отчего рассказ

получается живым. Он весел, любезен, добродушен — один из

приятнейших людей среди литераторов. А в итоге всего этого,

наш приятель Фейдо — глупец, он глуп той глупостью, кото

рую нельзя доказать, а можно только почувствовать.

27 августа.

Тоска, отвращение ко всему, к этому безликому окружению.

Теперь мы страдаем от необходимости иметь дело с несметным

множеством посредственностей, с серыми мещанами.

Наполеон на острове Святой Елены — Прометей хвастливой

лжи.

3 сентября.

Если между нами двумя и ложится иногда какая-то тень,

если и бывают столкновения из-за нашей нервозности и взвин

ченности, то только от тоски, часто доходящей до отчаяния, вы

званной нашей литературной деятельностью и созданием книги.

Тут мы грустим, злимся на самих себя, и порой это прорывается

в недовольстве друг другом. Так бывает, когда работа не ла

дится, когда мы бессильны передать то, что чувствуем, и до

стичь идеала, который в литературе всегда кажется выше того,

что у вас получается, и ускользает из-под вашего пера.

И вот мы испытываем мрачное отчаяние или внезапный при

ступ пессимизма, доводящий все до крайности, возникают раз-

570

ные мысли, отвращение к жизни, бывают даже такие минуты,

когда нас тянет к самоубийству... И мы с бешенством вспоми

наем, растравляя себе душу, все выпавшие на нашу долю не

справедливости, невезение, неудачи, когда все словно сговори

лись против нас, и приходим в то болезненное состояние, при

котором и дня не проходит, чтобы один из нас не страдал, а вто

рой не мучился из-за страданий другого.

4 сентября.

За завтраком в «Золотой руке» распечатываем письмо от

принцессы: старший из нас награжден орденом Почетного ле

гиона. Эта радость, как всегда, неполная, и награжденный ис

пытывает неприятное чувство. Впрочем, мы немного гордимся

этой наградой, редкостной потому, что мы не просили, не домо

гались ее ни одним словом или даже намеком; а получили ее

только благодаря дружественной душе — она сама подумала

об этой награде и вырвала ее для нас, — а также благодаря сим

патии к нам незнакомых людей.

Вспоминаю слова Сент-Бева, которые мне на днях передал

Сулье: «Моя речь в сенате зародилась на обедах у Маньи».

И правда! Пожалуй, на этих обедах, несмотря на нескольких

мешал, собирался один из последних кружков, где процветала

истинная свобода мысли и слова.

Вторник, 17 сентября.

Бродя по оранжереям Сен-Гратьена, мы думаем о том, как

много могли бы подсказать промышленности и моде эти приве

денные отовсюду растения, такие оригинальные и изысканные.

Какой источник разнообразных рисунков для наших лионских

шелков! Какую революцию можно совершить в академическом

расположении рисунка на ткани, в сей отвратительной геомет

рии нашего вкуса! Сколько здесь фантазии, сколько неожидан

ности в пятнах и цвете. Это счастливый и свободный реализм

без правил, это китайское, японское искусство, это искусство

натуризма, на которое клеветали, как на фантастическое, — а

между тем достаточно сорвать вон тот листок, чтобы в пальцах

какого-нибудь мастера из Иеддо он превратился в самую вос

хитительную коробочку для перстней.

К завтраку приезжает г-жа Кампелло. Итальянская краса

вица; глаза — два сияния, рот — белая молния. Встав из-за

стола и проходя мимо меня, принцесса говорит: «О, этой семье

недостает одухотворенности! Красивы, но глупы!»

571

Вечером, на обратном пути. Оборванцы на железной дороге.

Француз в состоянии опьянения не чувствует себя счастливым

сам по себе, как это бывает у других народов. Ему нужно по

казать всем, как он пьян, и притом с шумом. Крики, болтовня,

безудержная похабщина. Буйное веселье выявляет присущий

ему дух суетности и неравенства: ему необходимо подавлять

окружающих.

18 сентября.

Ничего, ровно ничего на этой выставке Курбе *. Разве что