Читаем Дневник. Том 1 полностью

степенных мастеров — верхнее веко находится на одной линии

с нижним.

В греческой красоте есть одна черта, — черта, которая, по

свидетельству поэтов, очень ценилась, — это форма и тонкий

абрис щек. У греков костяк лица, вероятно, был необычайно

сужен, сжат, изящен. Римские головы, напротив, шире из-за

выступающих скул, которые еще больше выдаются у варваров.

Ватикан, № 66. Предположительно — голова Суллы. Лицо

такого типа, как у актера Прово. Это старик: лоб изборожден

морщинами, глаза без зрачков прячутся в старческих орбитах,

окруженных гусиными лапками, кожа на щеках вялая, отвис

шая с годами, рот скошен набок и зияет из-за отсутствия зубов,

один уголок его поднят, другой опущен с иронической и умной

горечью; восхитительно вылеплены дряблые очертания лица

под подбородком и два сухожилия, вилкой расходящиеся

на шее.

Но что артистичнее всего в этой скульптуре с такой тонкой

лепкой мышц и внешних покровов, так это удары резца, сохра

нившие грубость наброска и запечатлевшие на этом живом лице

глубокие борозды, проведенные жизнью и возрастом. Есть та

кие места, — например, уходящая назад линия щек, уши, —

благодаря которым угадываешь за этой неотесанностью, за

крупным зерном мрамора непринужденность гениального ри

сунка. Своеобразное и редкое сочетание красоты греческой

скульптуры и реализма скульптуры римской.

Статуя вдвое больше человеческого роста, статуя из позо

лоченной бронзы, с толстым слоем позолоты, напоминающая

цехин, позеленевший за несколько столетий, — словно тело ги

ганта, облеченное золотыми доспехами в узорчатой насечке: это

недавно найденный Ватиканский Геракл *. Дневной свет радо

стно ласкает это великолепие, которое возносится в своей боль

шой нише, как сияющее богатством и роскошью солнце антич

ного храма.

Цезарь Август. Волосы, снопами падающие на лоб. Эта го

лова, крепко сбитая голова древнего римлянина, осенена

мыслью. Мыслящая материальность. Строгая и глубокая

красота глаз, которые угадываются в окружающей их тени.

В нижней части лица, вокруг рта, — как бы успокоенная мука и

560

высокая забота. Кираса сплошь покрыта историческими и алле

горическими изображениями — император весь одет броней

барельефов, напоминающих своей лепкой каску центуриона из

Помпеи, а побледневшим, слинявшим цветом похожих на ста

рые, бледно-розовых тонов, изделия из слоновой кости. Величе

ственные и спокойные складки ткани собраны на правой руке,

держащей скипетр мировой власти, от которого сохранилась

только рукоять, совсем как палка от метлы. Царственное вели

чие Человечества. Словно меланхолическое божество Повелений.

Здесь я готов признать и провозгласить, — что, впрочем, я и

всегда признавал в спорах с Сен-Виктором, — подавляющее

превосходство греческой скульптуры. Что касается живописи,

то не знаю, может быть, в древности это и было великое искус

ство. Но живопись — это не рисунок. Живопись — это краски,

и мне кажется, что она торжествует только в странах, окутан

ных туманом, холодным или знойным, в странах, где в воздухе

всегда есть испарения, особым образом преломляющие свет, —

в Голландии или в Венеции. Я не представляю себе живописи

в ясном эфире Греции, так же как и в светло-голубом воздухе

Умбрии.

В Египетском музее. Изящество изысканных фигурок и их

прелестные покровы. Формы как бы выступают из-под базаль

тового савана, который обрисовывает и обволакивает их словно

текучей струей, без единой складки.

1 мая.

Ватиканский «Торс» несколько убивает восхищение, вызван

ное «Моисеем». В напряженной силе «Моисея» поражает изве

стная округлость, никогда не присущая совершенной скульп

туре, вялая сглаженность глины, какой вы не найдете в мра

морном теле, созданном Аполлонием. Набухшие жилы на

руках, это безвкусное подражание драматизму Лаокоона, с

жалкой педантичностью подчеркивают силу и мощь. Глаза, в ан

тичные времена привыкшие таить свое величие в тени, здесь

неудачно изображены поднятыми, и на них неприятно и по-

упадочному намечены зрачки. Словом, это изображение мощи и

вяло, и вместе с тем напыщенно.

И когда сравниваешь это большое произведение с «Торсом»,

невольно начинаешь думать, уж не был ли Микеланджело, в

своем пристрастии к преувеличенной и мучительно перенапря

женной физической силе, к подчеркнутой мускулатуре, таким

же упадочником в своей области, как Буше в своем стремлении

к изяществу.

36 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

561

3 мая.

Здесь, через некоторое время, поэтика жизни вызывает у

француза тягу ко всему парижскому. И он ловит себя на том,

что, прогуливаясь в сумерки по Корсо, бормочет, повторяет про

себя какую-нибудь грубейшую, циничную остроту в духе Грассо

или Лажье, как бы для того, чтобы вновь вдохнуть здоровый

запах парижской сточной канавы. Рим порождает тоску по

парижской шутке. < . . . >

4 мая.

«Преображение» *. Самое неприятное впечатление, которое

только может произвести живопись, если смотреть на нее гла

зами художника, — впечатление обоев. Нигде никогда не уви

дишь, — если только умеешь видеть,— такого разнобоя, такого

кричащего диссонанса тонов — синих, желтых, красных и зеле

ных, отвратительно зеленых, напоминающих цвет саржи; все