Читаем Дневник. Том 1 полностью

интересен; он симптоматичен в литературном смысле, он гигро-

метричен; он отмечает идеи, появляющиеся в литературе, как

капуцин * отмечает погоду в барометре.

24 сентября.

< . . . > Сегодня вечером Нефцер передает рассказ одного

своего знакомого, обедавшего с прусским королем после битвы

при Садовой. В конце обеда король, полупьяный, со слезами

на глазах, сказал: «Как это бог выбрал такую свинью, как я,

чтобы моими руками сосвинячить такую великую славу для

Пруссии!» <...>

Единственная комедия, которую стоит написать в наше

время, это пьеса о Тартюфе, Тартюфе-мирянине, либерале. Но

такая пьеса невозможна по двум причинам: во-первых, ее за

претит цензура, а во-вторых — задавит многочисленная партия

газеты «Сьекль».

Дидро не смог выйти за пределы Лангра *. Он показывает

вам внутренность домов, пейзажи; заставляет вас вдохнуть по

рыв великого ветра. Это самый честный великий человек, ка

кого я читал. Его честность проникает в вас, пропитывает

вас, умиляет, как будто вы попали под ласковый летний

дождь. < . . . >

29 сентября.

В Сен-Гратьене, в комнате Жиро, Маршаль рассказывает

нам сегодня вечером, что как-то он удил рыбу в Сент-Ассизе,

у г-жи де Бово, и заметил в четыре часа утра двух купаю

щихся девушек, брюнетку и рыженькую. Они резвились в Сене,

а восходящее солнце ласкало их. Их красота туманно мерцала в

свете зари. Он сказал об этом Дюма-сыну, а тот на следую

щее утро пришел посмотреть на них и, чтобы подшутить над

ними, уселся на их рубашки. Отсюда — сцена купанья в «Кле

мансо» *.

5 октября.

В сущности, мы не можем отделаться от двух подозрений

публики на наш счет: от подозрения в том, что мы богаты, и в

том, что мы принадлежим к аристократии. А ведь мы совсем не

богатые люди, и не такие уж аристократы.

542

6 октября.

< . . . > Сегодня вечером нам пришла такая мысль: пьеса о

молодом Гоппе и о шутнике, испытывающем человечество по

средством денег; он удивляется, когда находит немного чи

стоты среди такого количества грязи.

Не хочется ложиться спать, когда голова в какой-то лихо

радке, и эта десятичасовая смерть — так противна!

12 октября.

Наше впечатление от музея Сен-Кантен: * пастели Ла-

тура — это уже не искусство, это сама жизнь. Лица притяги

вают ваш взгляд, головы словно поворачиваются, чтобы следить

за вами, глаза смотрят на вас, и кажется, что все эти уста замолк

ли, когда вы вошли в зал, что вы нарушили беседу этих людей

XVIII века. При виде портретов Латура становится понятным,

что красота — это реальность, правда, сама жизнь, если искус

ство и гений человека достаточно сильны, чтобы увидеть и пе

редать ее. Улицы города — точно декорации к Мольеру, а по

ночам такой перезвон колоколов, что кажется, спишь в музы¬

кальной шкатулке.

Всю жизнь нам чего-то не хватает, — то ли бутылки вина,

то ли какой-то окраски крови, чтобы оказаться наравне с окру

жающими нас мужчинами, женщинами, событиями. В этой

жизни мы словно люди, которые пришли на бал в Оперу, не бу

дучи слегка навеселе.

Лавуа говорил нам: «В Париже, право, остаешься самим со

бою только на какую-нибудь треть. Столько чужих впечатле

ний, идей, мыслей, что я уезжаю в Бретань восстанавливать

свою индивидуальность и опять полностью становиться самим

собой».

В чем состоит наша сила и слабость по сравнению с людьми

XVIII века: они жили накануне исполнения всех чаяний, а мы

живем на следующий день после их крушения. <...>

14 октября.

<...> Сегодня вечером, в Сен-Гратьене, я наблюдал сцену,

которая была бы прелестна в театре, если бы только действую-

543

щие лица были помоложе. Старик Жиро целовал эту мумию,

г-жу Бенедетти, сквозь застекленную дверь веранды, — поцелуй

через стекло.

Понедельник, 22 октября.

Сегодня у Маньи сразу же завязалась беседа о множествен

ности миров, о гипотезах относительно обитаемости планет. Как

воздушный шар, надутый лишь наполовину, этот разговор не

уверенно касался бесконечного. От бесконечности, естественно,

перешли к богу. Посыпались определения. Против нас, при

знающих лишь пластическую форму и представляющих себе

бога, если он существует, в виде какой-то личности, в виде бога

с бородой, как бог у Микеланджело, словом, в виде какого-то

живого образа, Тэн, Ренан, Вертело выдвигают гегелианские

определения — считают, что бог рассеян в огромном неопреде

ленном пространстве, в котором миры — это только песчинки,

мурашки. А Ренан, пустившись в восхищенные рассуждения о

Всесущем, доходит до того, что самым набожным и серьезней

шим образом сравнивает бога, своего бога... с устрицей!.. При

этом слове весь стол разражается оглушительным хохотом, к ко

торому присоединяется и сам Ренан.

Может быть, из-за этого гомерического смеха разговор пере

ходит на Гомера. Тогда все эти разрушители веры, эти критики

господа бога начинают возносить трескучие, отвратительные

славословия: эти глашатаи прогресса восклицают, что была

только одна эпоха, одна страна, одно произведение, одна колы

бель человечества, где все было божественно, непререкаемо,

бесспорно.

Они млеют, восхищаются отдельными выражениями: