Читаем Дневник. Том 1 полностью

жиста Лабержа «Вечер», которую можно видеть в Лувре, —

ветви деревьев, прорезающие ночную тень, и черные листья на

фоне бесконечно светлого и тихо угасающего неба... И у книг

есть своя колыбель...

Для меня самое отвратительное в нашей действительности,

противное до тошноты, — это ложь и отсутствие логики. Ста

рый режим был хоть последователен: богоустановленная

359

власть, божественное право, дворяне благородной крови — все

это как-то под стать одно другому. А ныне у нас — демократи

ческое правительство с богоизбранным императором во главе.

Культ одного человека, идолопоклонство перед ним, покоя

щееся на принципах 89-го года. Равенство, лобзающее сапоги

Цезаря! Нелепо и гадко!

Наиболее изысканное женское белье, свадебные сорочки для

невест, приносящих шестьсот тысяч франков приданого, изго

товляются в Клерво, в женской тюрьме. Вот вам изнанка са

мых красивых вещей на свете! Бывают минуты, когда кружева

кажутся мне сотканными из женских слез.

О чем бы ни шла речь — о книге или о человеке, — Сен-Вик-

тор всегда подхватит услышанное мнение и тут же разовьет

его, и притом великолепно, очень умно, своеобразно, с пора

жающей иногда точностью выражений. Он подбирает мысль и

бросает дальше, заставив заблестеть на солнце, — но мысль эта

всегда чужая.

Самыми великими поэтами, может быть, являются те, кото

рые остались неизданными. Написать произведение — значит,

может быть, уничтожить его замысел. <...>

Ничто не может сравниться с провинцией по части неожи

данностей. Ни один роман не в состоянии соперничать с ней

в этом отношении. Здесь есть некая дама, жена жандармского

начальника, которая перекладывает в стихи все проповеди,

произносимые викарием.

Любопытное наблюдение: в старом обществе все законы

были не в пользу женщин, а между тем никогда женщина не

владычествовала так во всем и везде. Это наблюдение — ключ к

подлинной истории XVIII века, самый убедительный пример

того, как никчемны законы и как всесильны нравы. <...>

Что такое XIX век? Истина во всех научных теориях, ложь

в практической жизни: всеобщее голосование, итальянский

вопрос и проч.

Французская академия, единственное учреждение, пере

жившее старый режим, сама роет себе могилу, отворачиваясь

от всего, в чем есть жизнь и молодость, венчая то, что никому

360

не известно, — неведомых поэтов, книги, которых никто не чи

тает, — поистине апофеоз засушенных плодов; похвалы удостоен

труд какой-то женщины о романе. Сплошные Луизы Коле! *

Академия становится чем-то вроде филиала «Академии цветоч

ных состязаний»! * <...>

История самоубийства при помощи угарного газа: на по

желтелом листе бумаги — белые следы слез. < . . . >

20 июля.

По ночам, особенно под утро, меня будит кашель Розы, чья

комната находится как раз над нашей, — мучительный, клоко

чущий кашель. Он прекращается на мгновение — и начинается

снова. Этот звук тотчас же отзывается у меня где-то в желудке

и потом словно горячей струей спускается вниз, куда-то к киш

кам, как это бывает при волнении. А когда кашель затихает,

начинается тревожное, нервное ожидание следующего при

ступа. Теперь уж беспокоят и раздражают сами минуты тиши

ны — когда прислушиваешься, ждешь, что вот-вот снова прон

зят ее эти надсадные звуки, — и нет тебе покоя. Даже когда не

слышишь их непосредственно, все равно каким-то внутренним

ухом, сердцем, словно предчувствуешь их и уже заранее болез

ненно вибрируешь в ожидании.

22 июля.

Болезнь мало-помалу совершает в нашей бедной Розе свою

страшную работу. Это медленное, постепенное умирание каких-

то почти нематериальных проявлений ее физического существа.

У нее нет уже прежних жестов, прежнего взгляда. У нее стало

другое лицо. Будто она постепенно освобождается от некоей

оболочки, одевающей всякого человека, от всех примет своей

личности. Человеческое существо может стать оголенным, как

дерево, с которого содрали кору. Болезнь обнажает его — и уже

очертания его неузнаваемы для тех, кто его любил, кому оно

дарило свою тень и свою ласку. Люди, которые нам дороги,

словно выцветают на наших глазах еще до того, как совсем

уходят из жизни. Неведомое уже овладевает ими, во всем их

облике что-то новое, что-то чужое, закостеневшее.

28 июля.

< . . . > Революция против касты и классов — какая чепуха!

Революции должны быть направлены против известных чело

веческих пороков: так, по-моему, была бы законной революция

361

против скупости. Скупость всегда значит — бесчеловечность.

Эта страсть антисоциальна по самой природе. <...>

Религия без сверхъестественного! Это напоминает мне объ

явление, которое печаталось последнее время в крупных газе

тах: «Вино без виноградного сока».

По мере того как я живу и наблюдаю, меня все больше охва

тывают чувство сострадания к человеку и гнев против

бога. < . . . >

Париж, 31 июля.

Сегодня утром я жду доктора Симона, который скажет — бу

дет ли Роза жить. Жду звонка у дверей, — страшного звонка,

который возвестит, что сейчас будет объявлен приговор.

Конец: никакой надежды, все это лишь вопрос времени...

Болезнь развивается с ужасающей быстротой! Одно легкое уже

погибло, второе обречено.