Читаем Дневник. Том 1 полностью

ским, отцовским, сыновним чувством, над брачной ночью. Это

поистине дьявольское выражение парижского скептицизма, это

смех Мефистофеля в устах Кабриона *. <...>

8 ноября.

«Знаете ли вы, как был взят Севастополь? * Вы думаете, бла

годаря Пелиссье, не так ли? — говорит нам Эдуард и продол

жает: — До чего же курьезна подлинная история! Благодаря

Пелиссье? Вовсе нет, Севастополь взяли благодаря министру

иностранных дел».

Во время войны в Петербурге находился прусский военный

атташе г-н Мюнстер, слывший русофилом, который посылал

прусскому королю донесения обо всех военных тайнах, обо

всех военных советах, происходивших у императриц. Прусский

король никому, даже своему первому министру г-ну Мантей-

фелю не сообщал об этих донесениях. Он знакомил с ними

только своего ближайшего друга и наставника г-на Герлаха,

этакого древнегерманского мистика, верноподданного консер

ватора, ретрограда, наподобие де Местра, которому не давали

спокойно спать всяческие выскочки, «национальное право» и

визит королевы Виктории в Париж.

Господин Мантейфель узнал об этих донесениях; он прика

зал их выкрадывать и снимать с них копии, когда из дворца их

пересылали Герлаху. Благодаря этой проделке Мантейфеля

мы их и получили. Французское правительство подкупило

18 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

273

человека, который перехватывал корреспонденцию для ми

нистра.

В этих донесениях содержались всякого рода секретные со

общения касательно Севастополя. Например: «Если в такой-то

день в таком-то месте пойти на приступ, Севастополь будет

взят. Стоит только ударить на город в одном пункте, и все бу

дет кончено. Но пока французы не найдут этого пункта —

nix» 1.

Император, получив эти сведения, посылает Пелиссье при

каз штурмовать Севастополь, пойти на приступ в таком-то ме

сте, которое он ему указывает; но он не может ему открыть,

на чем зиждется его уверенность. Пелиссье, памятуя о неудач

ном штурме 18 июля, не хочет атаковать. Депеша за депешей.

Главнокомандующий, которому это надоело, перерезает провод

и не идет на штурм. Взбешенный император хочет отправиться

на театр военных действий. Телеграф исправляют. Благодаря

указаниям Мюнстера французы достигают Черной речки, а за

тем атакуют Малахов курган именно в том месте, где следовало

атаковать. И эти бумаги обошлись нам всего лишь в шестьде

сят тысяч франков — сущая безделица. Извольте теперь по

смотреть взятие Малахова кургана на Панораме * — вот как

его представляют для народа, вот как его изображает история

Тьера!

Воскресенье, 18 ноября.

Поэты и мыслители — это больные: Ватто, Вольтер, Гейне...

Похоже на то, что мысль вызывает недомогание, расстройство,

болезнь. Тело, по-видимому, неподходящее вместилище для

души.

Вечером я пошел в «Эльдорадо», большой кафешантан на

Страсбургском бульваре, роскошно декорированный и распи

санный зал с колоннами, нечто вроде берлинского Кроля.

Наш Париж, Париж, где мы родились, Париж 1830—

1848 годов уходит в прошлое. Не в материальном, а в духов

ном смысле. Общественная жизнь быстро эволюционирует, и

это только начало! Я вижу в этой кофейне женщин, детей, су

пружеские пары, целые семьи. Домашняя жизнь замирает,

снова уступая место жизни на людях. Клуб для верхов, кофейни

для низов — вот к чему приходят общество и народ. От всего

1 Испорч. «nichts» — ничего ( нем. ) .

274

этого здесь, в Париже, на этой родине моих вкусов, я чувствую

себя как в чужом краю. Мне чуждо то, что наступает, то, что

есть, как чужды новые бульвары *, от которых веет уже не

миром Бальзака, а Лондоном или неким Вавилоном будущего.

Глупо жить в переходное время: чувствуешь себя неприютно,

как человек, вселившийся в только что отстроенный дом.

Величайшие гении из числа роялистов — Бальзак, Шато-

бриан — в сущности были скептики, ни во что не верили. < . . . >

24 ноября.

Сегодня вечером, сидя у нашего камелька, Путье опять рас

крывает перед нами книгу своей жизни на странице счастливой

нищеты. Снова рассказывает о том доме на улице Ратуши, где

жил всякий сброд и где по понедельникам дежурили полицей

ские, чтобы помешать его обитателям драться на лестницах.

В этом доме тетушка Франсуа сняла для него у одного полицей

ского полкомнаты, где он оставался один. Три оконца; замыз

ганные обои; побеленная — чтобы были видны клопы — стена,

у которой стояла кровать; стена высотой в десять футов перед

опускным окном.

И, однако, там ему было хорошо. Полицейский задерживал

женщин легкого поведения, но вместо того, чтобы отправлять

их в Сан-Лазар, приводил их к себе и спал с ними. Это были

твари всякого пошиба, из всех кварталов, от сорокалетней за

марашки до лоретки, разодетой в бархат и шелк; одни были

до того изнурены, что спали без просыпу по целым суткам, дру

гие отправлялись к трактирщику и покупали столько еды, что

хватило бы на двоих мужчин. Случалось, им еще раз приходи

лось выходить — на этот раз к митингу * за парой свечей. За

женщин, которых ему передавал полицейский, Путье платил

тем, что сочинял за него рапорты, обратившие на себя такое

внимание в префектуре, что полицейского чуть было не произ

вели в сержанты.