Читаем Дневник. Том 1 полностью

обовьет плющ времени. Созданное им останется величествен

ным и чарующим, подобно этому итало-немецкому городку, по

строенному по воле фантазии. Руины и произведения — смесь

Альбрехта Дюрера и Микеланджело, Кранаха и Палладио — по-

прежнему будут обращены одной стороною к Германии, а дру

гой — к Италии. Старые, разбитые, но звучные и возвышенные

стихи Гюго в самой гибели сохранят гордую непримири

мость — так сраженные вражескими ядрами сарматские цари

падали, не сгибаясь и не опуская головы, иссеченной багровыми

рубцами. В его поэзии соединились, сплелись Венера и Мило

сердие, смешались богини и добродетели, мирно сожительст

вуют католицизм и язычество: Soli Dei gloria — Perstat invicta

Venus 1.

Весь Гюго, вплоть до его гомеровских сторон, выражен в

этих развалинах, в очаге, где можно зажарить быка, в бочке ве

личиною с кита. Даже смех его передает этот безумец, этот

смеющийся карлик внизу чана. Эти руины и этот поэт * — во

площенный Ренессанс... <...>

Четверг, 6 сентября.

Кассельский музей.

Восхитительные и почти неизвестные полотна Рембрандта:

портреты, пейзажи и, главное, дивное «Благословение» по биб

лейским мотивам, мечта, пронизанная светом, словно сон, ко

торый вылетел через роговые врата *. Там и тут легкость и

прозрачность акварели, общее впечатление — точно все это

писано темперой, певучие тона на гармоническом бархатисто-

рыжеватом фоне, напоминающем меха на его портретах, кисть,

подобная блуждающему солнечному лучу. Его излюбленные

еврейские типы написаны с б ольшим изяществом, чем

обычно: молодая мать с ласкающим взглядом напоминает

еврейку из «Айвенго». А эти три степени освещения — тень,

объемлющая старика, мягкий свет, струящийся на супруже

скую чету, и сияние, в котором купаются дети, — кажутся вос-

1 Слава единому богу — Пребывает непобежденной Венера ( лат. ) .

264

хитительным символом трех форм, трех возрастов и трех обра

зов в семье. Это вечер, полдень и утренняя заря — прошлое,

благословляющее из своего сумрака, в присутствии светлого

настоящего, ослепительное будущее. И словно отблески солнца,

золота, драгоценных каменьев не могут насытить взор

Рембрандта, влюбленный во все, что блещет, что подобно неко

ему ларцу, до краев наполненному светом, он в этой картине,

как и в других своих творениях, заимствует у копченой селедки,

у заплесневелого сыра и т. п. краски тления и фосфорическое

свечение гнили. <...>

Дрезден, 10 сентября.

По дороге из Берлина в Дрезден мы думали о том, как

ложны общепринятые представления. Берлин — этот город про

тестантского янсенизма, янсенизма в квадрате, пиетизма —

оставил у нас восхитительное тихое воспоминание, которым мы

обязаны его Тиргартену, особнякам у опушки леса с подъез

дами, увитыми экзотической зеленью и оттого такими таинст

венными; садикам, откуда девушки поглядывают на прохожих,

отрываясь от шитья. Глаза, что смотрели на нас, кажется, все

еще продолжают смотреть, словно они — очки Корнелиуса *.

Германия «Вертера» и «Фауста», Маргарита и Миньона, эта

кроткая женщина, у которой так поэтичны и трогательны даже

угрызения совести, встает у нас из глубины души и мерцает пе

ред нами. Влюбленные и ласково веселые голоса звучат в нас,

как удаляющаяся музыка.

Вот мы и в Дрездене, этом складе коронных бриллиантов

живописи.

Весь вечер мы болтаем с Сен-Виктором, который уже при

готовился к отъезду. По поводу Гранвиля и его сюжетных ка

рикатур: «Он производит на меня впечатление человека, кото

рый отправляется на луну... на осле из Монморанси!.. * Доре?

Это Микеланджело в шкуре Виктора Адана!»

Потом он с воодушевлением, захлебываясь, говорит о знамени

том «Зеленом своде» *, который нам сейчас предстоит увидеть, о

его драгоценных каменьях, бриллиантах, где, «кажется, сам свет

счастлив отразиться, сам луч наслаждается своей игрой». Сен-

Виктор добавляет, что, будь он богат, ему хотелось бы обладать

ими, доставать их из футляров, как скупец достает из заветного

сундука золотые монеты, и смотреть, как они сверкают на

солнце.

С бриллиантов разговор переходит на папу — от этой темы

бывший воспитанник иезуитов отмахнулся, с папы — на бога и

265

кончается фразой одного персидского царя: «Почему существу

ющее существует?»

Сен-Виктор — блестящий собеседник, критик-художник, не

обычайно начитанный и наделенный изумительной памятью.

Помимо того, как губка вбирая в себя прочитанное, с замеча

тельной легкостью усваивая то, что уже высказано и опублико

вано, он придает чужим идеям такую окраску, которая их пре

ображает, находит для них конкретные и яркие формулы, ко

торые делают эти идеи его собственными. Великолепные каче

ства, необходимые журналисту и популяризатору. Но этот ум,

удивляющий и пленяющий своей искрометностью и живостью в

том, что касается формы выражения, почти лишен своеобразия,

индивидуальности восприятия, самостоятельности. У Сен-Вик-

тора очень мало своих собственных впечатлений и своих собст

венных идей, очень мало мнений или мыслей, идущих от нутра,

от сердца, от темперамента, от соприкосновения с людьми и с

вещами.

Прибавьте к этой несамостоятельности ума бесхарактерность