Читаем Дневник. Том 1 полностью

же многочисленные пейзажи из «Самсона»? Да, живописная

поэзия, густо положенные краски... А не принижается ли перо

таким соперничеством с кистью? Чудо, оброненное Библией, —

Вооз. Но сколько усилий, шаржированной силы, поддельной

титаничности, ребяческой погони за звучными словами, кото

рыми опьяняется рифма! Не знаю почему, эти последние стихи

Гюго напоминают мне перламутровые яйца, красующиеся в

парфюмерных лавках, предмет вожделения гулящих девок:

яйцо открывается, и там, в окружении тисненых золотых ли

стиков, флакончик с мускусными духами, способными свалить

и верблюда.

Об этом говорим с Флобером, которого пришли навестить.

Что он в особенности заметил у Гюго, так это отсутствие мысли,

хотя тот и выдает себя за мыслителя. Флоберу это нравится, и

вот почему: «Гюго не мыслитель, он сама природа! Врос в нее

по пояс. В крови у него древесный сок».

238

Потом переходим на комедию мести, которой требует наше

время, но публика не выдержит, — нечто вроде пьесы под загла

вием «Враки». И все трое единодушно решаем, что нет более

грязной проституции, чем нынешнее проституирование семей

ных привязанностей, постоянный припев обывателей, бедняков,

шарлатанов: «Моя мать», книжные посвящения — «Моей ма

тери» и т. п.

Откровенно признаемся друг другу, что презираем до нена

висти творения в духе Фейе. «Это евнух!» — кричит Флобер.

Это Мюссе для семейного чтения, как мы впервые его окре

стили. И, говоря о низкопоклонстве перед женщиной в книгах

Фейе, создавшем ему хорошую рекламу, Флобер уверяет нас:

«Это же доказательство, что он женщину не любит... Люди, лю

бящие женщину, пишут о том, сколько они из-за этого выстра-

дали; а любишь ведь только то, от чего страдаешь». — «Да, —

говорим мы, — этим объясняется материнское чувство».

Ему приносят три толстых тома ин-кварто, отпечатанных в

Императорской типографии, о копях Алжира; он рассчитывает

найти там некоторые сведения о копях, необходимые ему для

описания Туниса.

Когда мы заводим речь о «Госпоже Бовари», он говорит нам,

что только один тип был взят им с натуры, и то очень прибли

зительно, — отец Бовари; это некий Эно, бывший казначей ар

мии Империи, хвастун и распутник, негодяй, способный на все,

вымогавший деньги у своей матери, угрожая ей саблей, всегда

в фуражке, в сапогах, в кожаных штанах; в Соттвиле — свой

человек в цирке Лалана, так что тот захаживал к нему выпить

горячего винца прямо с плиты, из плошек, а наездницы разре

шались у него от бремени.

Флобер одевается, чтобы идти обедать к г-же Сабатье, Пред

седательше, у которой и происходят эти знаменитые воскресные

обеды, посещаемые Теофилем Готье, Руайе, Фейдо, Дюканом и

Флобером. По дороге он рассказывает нам о забавном ответе

Лажьерши ее прежнему поклоннику, снова возымевшему жела

ние спать с ней: «Ты ведь помнишь, какой у меня был живот?

Гладкий, как суворовский сапог! А теперь он весь гармошкой».

Принято простоту античных произведений противопостав

лять сложности и изысканности современных. Ссылаются на

красоты Гомера, эти наивные картины, все содержание которых

сводится лишь к героическим происшествиям чисто физиче

ского характера: к ранению одного человека, смерти другого. Но

разве теперь заинтересуешь постаревшее человечество эпиче-

239

скими сказками о его детстве? Все усложнилось в человеке. Фи

зическая боль усилена духовными страданиями. Сегодня уми

рают от анемии, как в давние времена от удара копьем. Изобре

тен метод наблюдения в искусстве и микроскоп. Характеры

стали похожи на костюмы Арлекина. Но относительно произве

дений нашей эпохи, связанных с ней, как творчество Бальзака,

возникает вопрос, в такой ли степени им обеспечено бессмертие,

го есть всеобщее понимание, как творчеству древних, рисую

щему примитивные помыслы, голые ощущения, этому грубому

повествованию о неутонченных людях той ранней стадии, когда

человеческая душа была сама природа.

Искусство нравиться как будто просто. Надо соблюдать

только два правила: не говорить другим о себе и постоянно го

ворить им о них самих. < . . . >

Либерализм всегда будет очень сильной партией. В нем —

величие человеческой глупости и лицемерия.

Получил письмо от г-жи Санд *, теплое, как рукопожатие

друга... В общем, успех нашей книги — только в признании лю

дей понимающих, она не распродается. В первые дни мы ду

мали, что продажа пойдет очень успешно. И вот за две недели

продано только пятьсот экземпляров, неизвестно, дождемся ли

мы второго издания.

А все-таки мы втайне гордимся нашей книгой; она, что бы

там ни было, невзирая на нарочитое молчание газет, будет

жить. Спроси нас кто-нибудь: «Вы, значит, очень высоко себя

цените?» — мы сказали бы на манер Мори: «Очень низко, когда

рассматриваем себя; очень высоко, когда сравниваем себя с дру

гими».

Хорошо быть вдвоем, чтобы служить друг другу поддерж

кой перед подобным безразличием, подобным отказом в успехе;

хорошо быть вдвоем, чтобы обещать себе побороть судьбу, ко

торую у вас на глазах насилует столько немощных.

Быть может, когда-нибудь эти строки, написанные нами

хладнокровно и без отчаяния, научат мужеству тружеников