Читаем Дневник шпиона полностью

Против быстрого отъезда в Лондон у меня было только одно возражение: мне было жаль расставаться с мисс Зоей. Она мне симпатизировала — это ясно, но отношения наши не успели определиться. Конечно, я имел в виду, что она не будет разговаривать со мной недели две в наказание за расправу с ее женихом. Но все на свете забывается. После расстрела Градова положение упростилось. Это я отлично понимал. И по приезде в Мурманск у меня создалось решение ехать в отпуск не раньше, как через месяц.

Я долго разговаривал с полковником Келли о расстреле и об отпуске. Он одобрил мое решение ехать в Англию к Рождеству. Я послал отцу телеграмму: "Могу приехать через месяц". Потом, чтобы немного рассеяться, пошел к офицерам, и мы всю ночь пили мятный ликер, от которого язык зеленеет и делается похожим на листик тополя.

Утром, вернувшись в Кицу, я принял доклад сержанта: ночь прошла спокойно. Но за завтраком Буд сказал мне, что мисс Зоя не ночевала дома. Она скрылась неизвестно куда.

— Может быть, опять на чердаке? — спросил я.

— Нет. Об этом не может быть и речи. Отец ищет ее и в полном отчаянии. Он опасается, что она бросилась в океан.

Такого исхода я не ожидал. Отношения мисс Зои к Градову никак нельзя было назвать чересчур страстными. Я попросил сержанта принять участие в поисках мисс и протелефонировал на Мурман. Но там никто не видел женщины, похожей на мисс Зою.

Вечером я слышал, как Турецкий плакал у себя в комнате. Он уверен, что дочь его замерзла в лесу. Так я и не успел поговорить как следует по-русски с мисс Зоей!

25 ноября пришла телеграмма от отца. Она содержала, кроме подписи, только два слова: "Приезжай немедленно".

Теперь у меня не было никаких причин задерживаться. Келли дал мне отпуск. Транспорт с лесом уходил 27 ноября. Я сдал командование Буду и перевез свои вещи на пароход. На пароходе сбрил себе бороду, но после некоторого размышления оставил усы.

И вот второй день я качаюсь на волнах и слышу мерный стук машины. События последних дней мне кажутся воспоминаниями детства. Меня отделяют от них сотни миль океана. Я никогда не увижу мисс Зою Турецкую, но, конечно, не скоро забуду ее.

2 декабря. По мере приближения к Англии мое беспокойство растет. Почему отец не написал мне подробно, в чем дело? Неужели случилось что-нибудь серьезное?

Мы повернули к югу и уже видели солнце. Послезавтра Лондон.

10 января 1919 года. Боже мой! Сколько я пережил за это время. Мой отец доктор Вильям Кент застрелился из револьвера через полчаса после моего приезда. Это событие совершенно подавило меня. Кроме того, оно повлекло за собой огромное количество совершенно неожиданных неприятностей. И только сегодня я почувствовал, что могу взяться за перо и записать кое-что в моей тетради.

Мне достаточно было взглянуть на отца по приезде, чтобы решить, что дело плохо. Обычно жизнерадостный, самоуверенный и веселый, он встретил меня испуганно и смущенно. Нетрудно было разглядеть, что бритва не прикасалась к его лицу, по крайней мере, четыре дня.

Я обнял его, как всегда после долгой разлуки, и спросил:

— В чем дело?

— Я разорен, — ответил отец просто и со вздохом сел в кресло.

Я меньше всего ожидал такой реплики. По письмам мне казалось, что коммерческие дела его идут блестяще. Однако своими дальнейшими разъяснениями он окончательно вывел меня из этого заблуждения.

— Россия мне не оплатила товар, который я поставлял царскому правительству. Я думал компенсировать убыток ускорением оборота. Заложил слишком большой капитал в нашу фабрику, купил несколько изумительных патентов. Теперь у меня на складах тысячи ног, рук, носов и ушей. Имеются даже целые лица. Но ведь ты сам понимаешь — после перемирия все эти товары стали дешевле обглоданных костей.

— Зачем же было делать такой запас? — спросил я наивно.

— Ах… Я работал в предположении, что война продлится еще по крайней мере два года. Меня обнадеживали и в военном министерстве. За это время я успел бы покрыть все убытки от русской революции и хорошо заработать. Но проклятые немцы устроили свою собственную революцию и прикончили войну. Вот это-то меня и доконало…

Отец жалобно всхлипнул и выпил глоток воды.

— Но ведь возможны новые войны…

— Они будут газовыми по преимуществу. Артиллерия доживает свой век. Мой товар неликвидный…

Он безнадежно махнул рукой и зарыдал. Видно было, что он уже исследовал все возможные выходы из положения.

Чтобы хоть чем-нибудь прервать тягостные рыдания, я произнес первые слова, которое пришли мне в голову:

— А что дед?

— Он еще ничего не знает. Я пока скрываю от него наше несчастье. Но это не может продолжаться дальше. Я ждал твоего приезда. У меня на 17 000 неоплаченных векселей. Нам придется выехать из этого дома.

— Но разве дед откажется помочь тебе?

— Я оперировал с его капиталом. Последние девять тысяч я забрал у него полгода назад, когда развертывал фабрику. Он теперь сам сидит на мели.

— Может быть, позвонить лорду Лавентри?