Читаем Дневник дьявола полностью

Говорят, моя семья родом не из Германии, а из России. Родственники со стороны отца рассказывают несколько версий этой истории. Особенно мне нравится та, в которой говорится о письменности, точнее – об изобретении книгопечатания. В Западной Европе, в крупнейших университетах, книгопечатание было распространено уже во второй половине пятнадцатого столетия. Великие князья Московские (а Москвой тогда правили Рюриковичи) не слишком заботились о новой форме распространения знаний. Из этого можно сделать вывод, что тирания не склонна предоставлять народу широкий доступ к сокровищам человеческой мысли. Однако не будем упрощать. Потому что при дворе князя Василия III был человек, который, узнав об открытии, быстро понял его ценность, не подвластную времени. Семейное предание гласит – позже я пытался это проверить, но гейдельбергские профессора не смогли ни подтвердить, ни опровергнуть мой тезис, – что тот человек был астрологом, возможно, одним из многих в тогдашней Москве. Его звали Ромканов. Напоминаю или сообщаю, что моя фамилия – Ромм. Август Ромм. Упомянутый Ромканов так долго ползал на коленях, протирая себе штаны, что в конце концов выпросил у монарха разрешение поехать и исследовать возможную пользу от новинки. («Практическую пользу», – в этот момент в разговор неизменно вмешивался мой дядя Фридрих, жизнерадостный старый холостяк.) Несмотря на то, что Краков, где уже появились печатные станки, был намного ближе, по неизвестным причинам – «несомненно, следуя за своей звездой» (это снова дядюшка Фридрих) – он попал в Гейдельберг. Тут картина слегка тускнеет, однако известно, что через год мой предок, исследовав изобретение, влюбился в некую дочь профессора и, вопреки обычаям той эпохи в частности и хорошим манерам вообще, лишил несчастную невинности. Предав забвению вверенную ему миссию, он отказался от своей религии, что, впрочем, далось ему довольно легко, поселился в Гейдельберге и стал алхимиком, по всей вероятности, знаменитым во всем Палатинате [16] . О его сыне почти ничего не известно, потому что сто лет спустя, во время Тридцатилетней войны, через наш город прошла армия католиков, и многие метрические записи были сожжены или утеряны. Однако в местном костеле была обнаружена метрическая книга, где содержатся сведения о рождении в 1680 году Амбруаза Ромма, сына травника и фармацевта Вильгельма, именуемого по неизвестным причинам «инородцем».

А значит, в моих жилах течет кровь Востока и Запада, я являюсь плодом измены своему господину, религии и насилия над добродетелью. И такое происхождение мне не по душе. Если у нас останется немного времени, я расскажу еще что-нибудь о моей семье.

Однако вернемся к Фишману. Несколько раз я пробовал узнать что-нибудь о предках Адриана, но он каждый раз отмалчивался. Я также не нашел ни одного упоминания о них в дневнике. А значит, как истинный немец, я бы мог назвать его «бродягой» и «человеком без роду и племени».

Если бы Фишман был просто подлым человеком, ничтожным в своей подлости, я бы испытывал к нему только отвращение. Но он заслужил, чтобы его ненавидели. Я бы солгал, сказав, что никогда не испытывал этого чувства.

По сути, я ненавижу многие вещи, например, человечество в целом, детей, святош, животных и демократию. Я слишком эмоционален, чтобы остаться равнодушным к всепроникающей серости и нищете духа. Своим стремлением к абсолютному Злу Фишман заинтриговал меня. Сразу оговорюсь, что за мудреным термином «абсолютное Зло» в данном случае стоит человеческий фактор. Я оставался рядом с ним так долго, потому что мне было очень интересно, какой же должна быть та «самая жуткая» фотография, за которой он гонялся по всему свету. Я долго сомневался (хотя, возможно, это было вызвано страхом), не был ли он прав, когда писал: Нужно бить по совести так, словно она – боксерская груша. Нельзя давать роду человеческому времени опомниться. Теперь я понимаю, что речь шла не обо всем человечестве, а лично о нем и о его успокоении. Если бы не я, он никогда бы не поверил в то, что написал.

И все же у Адриана была своя ахиллесова пята. Это открытие наполнило меня одновременно и радостью, и непонятной грустью. Я был у В. (Речь, очевидно, идет о моей кузине.) У нее поистине прекрасные дети. Счастье агукающего ребенка обезоруживает. Какое-то время мне казалось, что его слабость к ребятне вписывается в общий план «исправления мира», который он себе наметил. Но нет, странный блеск в его холодных глазах при взгляде на детвору не имел ничего общего с расчетом. Хотя… я использовал избитое выражение, это не было похоже на блеск. На самом деле, при взгляде на детей цвет его глаз менялся с голубого на темно-синий. Пришло время – и я помог ему преодолеть эту слабость. Именно благодаря мне появились его лучшие – и «самые страшные» – фотографии. Но обо всем по порядку.