Читаем Дневник. 2009 год. полностью

Уже дома разговаривал по телефону с Лилей, занимающейся нашим фестивалем. Дирекция внезапно взяла вроде бы на конкурс игровой фильм Гали Евтушенко по повести некоего Льва Рошаля. О таком писателе я не слышал, но настырность Гали мне знакома. Весьма деликатно я по этому поводу протестую. Но почему тогда не взяли на конкурс фильм Черницкого по прозе Куприна? Ей-богу, если бы я не был с Черницким в ссоре, я бы обязательно ему позвонил с призывом: действуй!

20 марта, пятница. Сегодня день рождения В. С. Ночью между четырьмя и пятью я вдруг услышал щелчок, похожий на поворот ключа в двери, и сразу же подумал: «Вошла Валя». А кому еще ко мне приходить? И сразу же все забыл. Утром из Германии позвонила Елена, она тоже помнит об этом дне рождения. Что же мне жаловаться, что день для работы пропал?

Сходил на наш Университетский рынок, купил две алые роскошные розы. Валя цветы не очень любила, но, может быть, оттого, что ей не часто их дарили. Удивительная была женщина, абсолютно и с полностью отсутствующим лицемерием. Какая тоска и как все оборвалось с ее уходом! Как я скучаю по разговорам с нею! Как обрадовался, что хотя бы поговорил с Леной! Здесь с Леной для меня опять что-то пролетает, в лексике ли, в манере думать, свое и привычное. О дальнейшем пока не пишу, но жить одному почти невыносимо.

Потом на кладбище Донского эти розы я положил на снег прямо под стеной с клетками колумбария. Слышит ли она меня? Слышат ли мама и дядя Федя? Опять при взгляде на доску, закрывающую нишу, подумал, что не настоял в переговорах с мастерами, и они не оставили немножко свободного места на доске уже для меня.

В институт из «Терры» привезли для лавки мою новую книжку и мои авторские экземпляры. Книжечка оказалась небольшой, но хорошо выполненной и составленной. Надо бы девочкам отвезти торт. Вечером впился в нее и читал, читал. Почему мне, если попадается, так интересно читать свои тексты? В них я глубже и интереснее, чем в жизни.

Вечером из института поехал в театр Спесивцева. До отъезда успел написать еще и отзыв оппонента на дипломницу Самида Агаева. Он в прошлом году с нею нахлебался горя, пишет неважно, не допустил до защиты. Много раз в институт приходил папа-грузин, приводил разные «гуманитарные» причины, что дочь больна и ее надо пожалеть, и даже, что она беременна и ее не следует волновать.

Кажется, еще Белинский говорил, что автора надо судить по законам его собственного произведения. А по-другому судить работу Сичаниной и невозможно, потому что, по сути, по архаическому стилю, по архаическому взгляду на жизнь, по сентиментально-романтическому восприятию действительности, которому уже нет места в нашем времени, – Нино Александровна принадлежит ушедшей эпохе и отряду беллетристов, работавшему в 60-е годы. Возможно, это особенности менталитета, возможно, это особое пристрастие автора. Но если есть писатель, то обязательно есть и его читатель. Я встречал в жизни и таких людей, которые были без ума от прозы Г. М. Маркова, которые собирали произведения Сартакова… Думаю, такие люди есть и сейчас, и, исходя из этих законов, работу Нино Александровны можно назвать кондиционной, и она могла бы вызвать определенное волнение и восторг в те далекие, но литературно навсегда минувшие времена.

Когда читаешь эту повесть с ее экзальтированной и прелестной героиней, ищущей любви и производственной правды, когда вместе с этой героиней едешь в поезде в южном направлении, к морю – иногда возникает мираж: не повесть ты читаешь, а смотришь некий фильм, типа «Поезд идет на Восток». И все время думаешь: а встречу ли я среди многочисленных, мельком очерченных персонажей еще кого-нибудь в полосатой пижаме, как в том фильме? Люди моего возраста знают: этот образ знаковый. И точно: именно полосатая пижама появляется на 24-й странице, а до этого происходят встречи этой экстравагантной девицы с внезапно влюбившимся в нее инженером Сергеем, встреча с пограничником… Я могу еще продолжить описание этой езды в «отлично знаемое», и в описании этом встретить ворох давно отживших компонентов. Но есть страницы, энергично и по-современному написанные. В первую очередь, конечно, это всё связанное с таким персонажем, как Шура, с тем прекрасным ироническим куском, начинающимся на стр. 18 и кончающимся на стр. 20-й. Ведь талантлив автор! Но, с другой стороны, – какая бездна тех привычных словосочетаний, которые называются штампами!

«Шум моря словно духовны…, всплески волн, небо залито лунным светом». «От горизонта к берегу тянется мерцающая лунная дорожка». «– Пойдём, пойдём! – повторяет он. Где-то поют. Песня чуть слышна. Они идут вдоль моря, навстречу песне». «Из мглы проступают тени танцующих под деревом у забора. Они подходят и незаметно вливаются в движение смутных фигур», «…поплыло сквозь растопыренные теплые ладони виноградных листьев звездное сияние».

Сказать, что все это плохо – было бы не совсем справедливо. Это, скорее, все чрезвычайно старомодно.