Читаем Дневник. 2009 год. полностью

Основное достоинство прозы Дмитрия Викторовича Лукина ―  это его стиль, с которым теснейшим образом связан взгляд на действительность. Молодой мастер обладает редким умением подходить к любой вещи и явлению вплотную и потом называть все это своими именами. Явление предстает перед нами без конфетной обертки, без фантика. Это практически относится ко всем трем работам Лукина, составляющим диплом, несколько даже обнажено названного «История одного литератора». Стоит обратить внимание, что не «писателя», а «литератора». Судя по тому, что об этом всем пишет сам Лукин, он отчетливо понимает, чем в русском сознании одно отличается от другого.

Сочинение, давшее название всей работе, начинается так: «Александра Шарова влекли ее длинные ноги и участие в престижном конкурсе моделей, а Татьяну, наверное, прельщало, что он вроде такой молодой писатель, который напишет бестселлер, и она засверкает в главной героине». Это, кстати, очень не просто начать, как это постоянно делали классики, прямо с сути. Как, скажем, начинается «Пиковая дама» или «Анна Каренина». Не цитирую, ибо примеры хрестоматийно известны.

Следующая фраза в работе Лукина тоже не проходная. Роздыху Лукин читателю не дает. «Он был всего лишь студентом литвуза, а Татьяна уже давно была примой на яву, воплощением современной русской красавицы, это просто рвалось из ее зауженных глаз и манерности».

Слово «манерность» снижает весь уровень. Понятие «литвуз» здесь выгородка амбиции героя. Здесь у автора нет стремления сообщить, что появится еще одно сопливое сочинение о жизни и быте общежития на Добролюбова. Вдумчивый читатель также поймет, что и «русская красавица», понятие, дискредитированное печально знаменитым и конъюнктурным сочинением Виктора Ерофеева, здесь отнюдь не случайно. Таков стиль и взгляд. Но если попытаться рассказать, о чем это сочинение, то вне этого стиля, дающего все новые обертоны значениям, сделать это почти невозможно. Слишком легко было бы сказать, что это пародия на Минаева, хотя это тот же материал – так называемая молодая богема.

Вот здесь надо бы остановиться и осознать, все, что делает со своим героем Лукин – а герой не очень простой, в отличие от того круга, в котором он вращается, вернее, пытается вращаться, он принадлежит и к другому социальному слою, и к другой нравственности – это, так сказать, поход по ландшафту не его жизни. Здесь некая фреска полуинтеллигентной и полу– богатой московской жизни. Да, наверное, нелегко в дорогом баре пить дорогой коктейль и все время прикидывать, а хватит ли денег. Все ночь работать грузчиком, чтобы потом, отпарив въевшуюся в ладони грязь, оказаться среди людей, которые сами никогда не мыли посуду. Что-то мне все это напоминает из арсенала вечных тем литературы. Это какой-то современный извод, где отдельные черты Жюльена Сореля перемешались с чертами ЛюсьенадеРюбампре. Пожалуй, здесь новый характер.

«Когда выяснилось, что у Тани не будет ребенка, что тревога была ложной, как же Шаров был счастлив. Какими же глупостями казались теперь ему его гиперморалистские мысли о постигшем его заслуженном наказании – «Все русская классика, черт ее дери!..»

Я теперь разорву цитату, чтобы сказать, что «из всех писателей он продолжал уважать только тех, кому удалось совместить искусство и деньги»

Но вернемся к прерванному.

«Думы его просветлились – «каким бредом были мои мысли!» – и Шаров, опять оказавшись в огромной квартире в Митино, взглянув на Таню, приблизил нос к ее щеке и поцеловал. Таня снова лжесопротивлялась и произносила что-то, что она часто говорила о его цинизме, а он как всегда хотел прикасаться к ее телу со счастливым ощущением, что ворует чужое и остается безнаказанным».

Я еще раз повторяю, что ценность работы Лукина в многочисленных деталях и предельном, беспощадном приближении к описываемой натуре. Как беллетрист прошлого века, он не размазывает. То, из чего у Минаева мог получиться коммерческий успешный роман, Лукин обламывает на тридцати страницах. Фреска написана, но все-таки это наш, литинститутский студент, это, все-таки, не только современный, но и русский писатель.

Я еще никогда не встречал, чтобы в современной литературе, так успешно маскирующей свою в первую очередь тематическую несостоятельность, пользовались старым классическим приемом «Бога из машины». Но, может быть, это не совсем прием, а тот внешний толчок, о котором говорил Лев Толстой и который в один день способен изменить нравственную жизнь? Здесь опять требуется просторная и большая цитата, потому что есть мысли, которые в пересказе становятся банальными и плоскими: в литературе ведь все решает ум, слово и искренность писателя. Четыре последние строчки в сочинении Лукина «История одного литератора» звучат так: