Читаем Дневник. 2004 год. полностью

Что касается внешней стороны жизни, то в пятницу из Москвы я так и не уехал, уехал только в субботу утром. Настроение смутное и сумрачное. В пятницу начал, а в воскресенье закончил читать «Вателя». Поразительная все-таки возникает картина. Что мне этот гастроном, этот распорядитель XVII века? Но тогда почему эта книжка читается как лучший и самый совершенный роман? А практически состоит из небольшой легенды о поваре суперинтенданта Фуке и принца Конде, нескольких фраз, написанных мадам Севинье, правда, одной из основоположниц французского языка, массы рецептов французской кухни, описания кухни и буфета, анекдотов об аппетите Людовика XIV… Какие поразительные подробности о булимии короля, какие подробности о содержании его ночного королевского горшка. А вот другая эпоха, другая жизнь, и удивительное чувство соприкосновения с обстоятельствами этой иной жизни. И опять – как много, оказывается, может литература! Вот человек ушел в небытие – но мало ли кто кололся или вешался! Но вот мадам пишет письмо дочери:

«Вечер пятницы, 24 апреля 1671 года.

Я намереваюсь рассказать Вам о том, что Король прибыл вчера вечером в Шантильи: он загнал оленя при лунном свете; фонари были чудо как хороши, фейерверк несколько поблек перед сияньем нашей лучезарной подруги; но в конце концов и вечер, и ужин, и игра – все прошло превосходно. Сегодняшняя погода внушала надежду, что столь приятное начало получит достойное продолжение. Однако, приехав сюда, я узнаю нечто, от чего до сих пор не могу прийти в себя, так что уж и не знаю, что выходит у меня из-под пера: в общем, что Ватель, великий Ватель, дворецкий г-на Фуке, а ныне дворецкий Принца, человек исключительных способностей, чья золотая голова способна была вместить заботу о целом государстве; итак, этот человек, кого я знала лично, обнаружил сегодня поутру, в восемь часов, что не доставлена свежая рыба; и вот, не в силах вынести мысль о неизбежно грядущем позоре, он, одним словом, закололся. Можете вообразить, какой ужасный беспорядок внесло в праздник столь чудовищное происшествие. Подумать только, что свежая рыба, быть может, была уже доставлена, когда он испускал дух. Я ничего более об этом не знаю. Пока что. Полагаю, Вы найдете мой рассказ недостаточным. Несомненно, было большое смятение, что весьма досадно на празднике стоимостью в 50 000 экю».

В Обнинске читал Галковского. Дочитал его эссе «Русская политика и русская философия», ничего хорошего про интеллигенцию, ясное понимание, что другая, нежели Запад, страна, другие условия, он поколебал меня в ощущении динамизма в русской истории, и вот поразительный вывод: русский человек и русский внутренний мир могут развиваться при двух условиях: либо под сенью тирании (монархии или чего-то другого), либо как диссидентствующее начало – при тирании, при демократии, при коммунизме.

Когда в субботу приехал на дачу, ощутил состояние упадка, я давно уже заметил закономерность: начинается работа, начинается учеба – и закрывается моя романистика. Долго не мог найти в себе силы закончить 5-ю главу. Но вдруг, внезапно, в каком-то, может быть, скомканном виде, начал и закончил. Всё, думаю, не так плохо, потому что впереди уже маячит окончание романа. Еще одна глава – экскурсия – и последняя глава. И можно будет ставить точку.

В «Гудке» вышло мое большое интервью, не доставившее мне радости. Вынули из меня комплименты и руководителям современных железных дорог, и писательским руководителям, может быть, справедливые при других обстоятельствах.

6 сентября, понедельник. Как ни странно, наверное с возрастом, моя психология чуть поменялась, я уже не живу с прежним нетерпением во что бы то ни стало всё сделать мгновенно, заставить колесо крутиться со все возрастающей скоростью. Я начинаю понимать, что есть диалектика разрушения и диалектика строительства, что всегда буду иметь дело с ремонтом, с недовольными, с чужой правдой и с чужой корыстью. Мне опять хорошо на работе, я с удовольствием делаю маленькие дела, пытаюсь всё уладить, наладить и уже подумываю, что в октябре уеду на две недели в отпуск.

В Беслане всё хоронят и хоронят. Конечно, хоронят каждый день по всей стране, но это город, где похороны стали жизнью. Показали единственного захваченного боевика. Казалось бы, весьма благообразное молодое лицо, даже не очень испуганное, абсолютно человеческие глаза… Но ведь спускал курок, но ведь мерзавец. Расширился интернациональный состав участников этого преступления, конкретизировались лица «славянской национальности» – украинцы, прибавились казахи и корейцы. Показали, как на похоронах в Беслане выступают наши политические деятели. Все будто говорят те самые слова, все в строгом трауре, но их слова почему-то не цепляют. Еще что-то остается после выступления Лужкова благодаря его всегдашнему напору, а вообще такое ощущение, что говорят по должности, не забывая, что лучше лишний раз, воспользовавшись любым случаем, отсветитъся на телеэкране. Мы – люди выборные.