Читаем Дневник (1964-1987) полностью

«В любой изолированной системе неизбежно развивается жизнь и разум…» и дело, как он говорил, не в углероде или в аминокислотах или каких-либо других конкретных вещах, а лишь в том, что динамические законы процесса должны быть неизменными, «…т. е. что система должна быть изолированной». Но что может быть более изолированной системой, чем мир в целом?

Сегодня утром, проснувшись и еще не вставая с постели, я некоторое время смотрел на небо. Не зря его населяли когда-то богами: своим простором, своей эмпирически данной беспредельностью оно несомненно способствует возникновению чувства единства человека с миром, и я начал свой день именно с этого переживания. Я вернулся и к мыслям, которые выше были мною изложены. Я целый день после такого начала чувствовал себя спокойным, пожалуй, даже счастливым.

7 октября. Вчера целое воскресенье занимался. Когда начинаешь записывать то, что хотел сказать, легче обнаруживаешь и свои и чужие промахи и недоделки (недодумки). Только все-таки сгоряча трудно дать себе отчет в том, насколько ты прав. Читая давно мне известные слова Энгельса о том, что «движение, рассматриваемое в самом общем смысле слова, т. е. понимаемое как форма бытия материи… обнимает собою все происходящие во вселенной изменения и процессы, начиная от простого перемещения и кончая мышлением»[19], я подумал: как же это современные диаматики продолжают повторять, что материя первична, а мышление вторично, если теперь всем известно, что m = E/c2, а, следовательно, E = mc2? Ведь энергия — мера движения, а масса — существенная характеристика материального тела, и они могут быть выражены одна через другую и ни одна из них не первична и не вторична?! Получается, что, признавая мышление, а следовательно, дух (хотя я склонен считать, что дух > мышления или дух? мышление) за одну из форм движения мы сегодня уже не можем его считать всегда вторичным (принципиально вторичным).

9 октября. Устаю. К величайшему своему сожалению вынужден упускать драгоценные вечера, т. к. после работы довольно-таки часто не могу заниматься всерьез. А это мне так надо!

13 октября, воскресенье.

Вчера работал. Это отняло у меня не только те семь-восемь часов, что я там провел, но и весь день, а может быть и больше. Я устаю. Занятия мои (не служебные) требуют напряжения, и после работы, которая тоже не дается мне даром, я все чаще и чаще вынужден делать паузы, перерывы иногда по нескольку дней.

Сегодня с утра поехал в Дом книги, просмотрел несколько тематических планов на 1969 год. Кое-что выписал. Какое несчастье — эта идея исключительности! И это в нашем характере — идея третьего Рима. Мы, и никто другой, обладатели истины. Особенно эта мания сказывается в той области, которая меня интересует, — в области философии, теории. Живем с заткнутыми ушами и с завязанными глазами: что делается в мире, о чем там думают, чего достигли?

Формировать свой взгляд на вещи в условиях духовной изоляции почти невозможно, и заранее можно сказать, что результат будет неудовлетворительный. Меня это угнетает.

20 октября, воскресенье. Был на выставке Андре Фужерона (Франция, г. рожд. 1913). Он очень активен в гражданском, социальном плане: тут и Испания, и война, и голод, и регби. А регби, хотя и игра на зеленом поле в ярких спортивных костюмах, но воспринимается как свалка современного человечества — все смешалось — руки, ноги, головы и тела, — борьба не на жизнь, а на смерть, но из-за чего? Я думаю, наши потомки, сравнивая искусство нашего времени и с искусством прошлого, поймут, что прогресс науки и техники не означал движения к счастью. У Фужерона почти нет природы самой по себе — всюду действующий человек или следы его деятельности. Но эта деятельность практическая и преследующая утилитарные цели — она не украшает природу, а использует ее, чаще всего, оставляя после себя грязь. Но он, Андре Фужерон, уставал иногда от всего этого и от самого себя, от своей публицистичности, от социального аспекта, от выворачивания изнанки, и тогда он совершал омовение: у него появляются тогда розовые и зеленые ванны, в которых моются женщины с детьми, а их молодые мужья тут же бреются. Свет этих комнат, где чувствуется мирная чистота, полон тихой живописности. И тогда оказывается, что в наше страшное время мы все-таки жили.