— Это самое простое, барон. Если с каждым годом вы будете завышать свою долю, очень быстро создастся критическая ситуация. Когда количество продукции резко сократится, вы сможете отстранить Раббана и занять его место... чтобы исправить положение.

— Подходяще, — сказал барон. — Но я могу почувствовать себя усталым от всего этого и подготовлю себе замену. Этот другой и подготовит для меня Арраки.

Хават испытующе всматривался в круглое лицо собеседника. Наконец он медленно кивнул.

— Фейд-Раус! — сказал он. — Вот она, причина теперешних репрессий! Вы и сами хитрец, барон. Возможно, нам удастся соединить оба этих плана. Да, ваш Фейд-Раус поедет на Арраки как спаситель. Он сможет поладить с народом.

Барон улыбнулся. И спросил себя: "Интересно, как это стыкуется с собственными планами Хавата??

Видя, что разговор окончен, Хават встал и вышел из комнаты с красными стенами. По пути он думал о тех тревожащих его недомолвках, которые сквозили в каждом донесении с Арраки. Этот новый религиозный вождь, на которого намекал Гурни Хэллек из своего укромного места среди контрабандистов, этот Муаддиб...

«Возможно, мне не стоило советовать барону позволить этой религии расцветать пышным цветом? — сказал он себе. — Но хорошо известно, что репрессии создают благоприятную почву для процветания религии».

И он подумал о донесениях Хэллека, о военной тактике Свободных. В ней было много от самого Хэллека... и от Айдахо... и даже от него, Хавата. «Выжил ли Айдахо?» — спросил он себя.

Это был праздный вопрос. Он еще не спрашивал себя, возможно ли, чтобы смог выжить Пол. Он знал, однако: барон убежден, что все Атридесы мертвы. Ведьма Бене Гессерит была его оружием, как признался сам барон. А это могло означать лишь конец всего — даже собственного сына этой женщины. "Какую же смертельную ненависть она должна была питать к Атридесам, подумал он. — Она сравнима лишь с моей ненавистью к барону. Будет ли мой удар таким же сокрушительным, каким был ее удар??

Глава 3

Принцесса Ирулэн.

Собрание высказываний Муаддиба.

Пол Муаддиб помнил, что он ел что-то с примесью спайса. Он цеплялся за это воспоминание, потому что оно было исходной точкой и, придерживаясь ее, он мог говорить себе, что его мгновенно возникшее знание было только сном.

"Я — сцена для происходящих процессов, — сказал он себе. — «Я жертва несовершенного зрения, расового сознания и его ужасной цели».

Он не мог отделаться от страха, что преступил пределы своих возможностей, затерялся во времени, где прошлое, будущее и настоящее настолько перепутались, что их стало невозможно отличить друг от друга. Это было нечто вроде усталости зрения, и возникло оно, он это понимал, от постоянной необходимости сохранять в себе предвидение будущего, как род памяти, тогда как память связана с прошлым.

«Чани приготовила для меня эту еду», — вспомнил он.

Но Чани с их сыном — Лето Вторым — была далеко, спрятанная в одном из новых, содержащихся в строгой тайне сьетчей, в полной безопасности.

Или всему этому только еще предстояло случиться?

Нет, уверял он себя, ибо Алия Странная, его сестра, уехала туда вместе с его матерью и с Чани — далеко на юг, где солнце было горячим и куда было двадцать тамперов езды. Они отправились в паланкине Преподобной матери, установленном на спине дикого Создателя.

Он отвратился мыслями от возможности путешествия на гигантском черве и спросил себя: "Может быть, Алии только еще предстоит родиться??

«Я участвовал в раззии, — припомнил Пол. — Мы совершили вылазку, чтобы освободить воду из тел наших мертвых в Арракине. И я нашел останки своего отца в погребальном костре. Я почтил его память и поместил череп отца в Скалу Свободных, ту, что смотрит на Хверг Пасс».

Или это только еще будет?

«Мои раны — реальность, — убеждал себя Пол. — Мои шрамы — реальность. Гробница с останками моего отца — реальность».