Читаем Дюма полностью

4 февраля Тьер объявил, что отныне реформаторы, коих он представляет, и радикалы — союзники в борьбе с правительством: он надеется, что «революционное правительство будет в руках умеренных людей», но даже если и неумеренных, он душой с ними. Потрясающий нюх у человека — и все забыли, что он сам это правительство возглавлял и законы дурацкие придумывал… У Дюма свои проблемы: задолжал Маке, тот сердится; 10 февраля подписали новое соглашение, по которому он передавал Маке право совладения на труды, вышедшие до января, и обязывался за 11 лет передать ему 145 тысяч 200 франков с ежемесячной выплатой, а также 66 тысяч в год от доходов Исторического театра; кроме того, он обязуется в год делать с Маке три пьесы. Жена тоже требовала денег, судились, его обязали выплачивать шесть тысяч в год и 120 тысяч компенсации за имущество, он обжаловал решение суда. Совсем не до революции ему было? Но в «Последнем короле» она описана так же детально, как и предыдущая.

На 22 февраля, как обычно пишут, был назначен реформистский банкет и его запретили. Из «Последнего короля», однако, видно, что речь шла вовсе не о «банкете», а о шествии от церкви Мадлен до Елисейских Полей и последующем митинге (с раздачей чая). Митинги и шествия запрещены? А вот из конституции следует, что горожане имеют на них право и даже не обязаны просить у властей разрешения — только уведомить… Но лучше попросить: 1 февраля 100 видных горожан обратились к королю с петицией. Король ответил — начал стягивать к Парижу армию.

9 февраля указом правительства митинг и шествие были запрещены. «Либералы протестовали и говорили, что закон не запрещает банкеты. Министр юстиции был смешон: „Все, что прямо не разрешено законом, запрещено, нет никаких других прав, кроме тех, которые прямо записаны в законах“. Его язвительно комментировали: „В том числе и права дышать“…» 11-го Ламартин объявил, что пойдет даже на несогласованный митинг, призвал власть не препятствовать. Но 12-го палата утвердила указ правительства о запрете (Жирарден в знак протеста отказался от депутатства). 13-го собрался оргкомитет митинга (100 человек) и 14-го опубликовал заявление: правительство «нарушает конституционные права» и «превращает страну в полицейское государство». «Говорили, что из Венсенна подвозят боеприпасы днем и ночью, журналисты спрашивали военного министра, с кем будет война». 16-го оргкомитет решил: плевать, будем проводить несогласованный митинг — во вторник 22 февраля, в полдень, места сбора у Мадлен и на площади Согласия, шествие начнется от Вандомской площади и завершится коротким митингом на площади Звезды; следить за порядком, если нужно, правительство может поручить национальным гвардейцам.

«Всюду говорили, что власть может применить силу… публика была беспокойна, за три-четыре дня сборы в театрах упали…» Оргкомитет 20 февраля просил горожан не выкрикивать лозунгов, не приносить плакатов и флагов, а национальных гвардейцев — быть без оружия. Префект полиции призвал не ходить на митинги — это опасно; министр здравоохранения предупредил, что на митингах можно простудиться или заразиться. 21-го правительство вновь приняло решение о запрете, палата — тоже; за порядком в городе будет следить не Национальная гвардия, а полиция и армия. Вечером оргкомитет разослал в газеты очередное заявление: права горожан попраны, им не оставили выхода, наверняка будут провокации, мы бы уже рады все отменить, да поздно, люди решили идти, отсутствие лидеров их не остановит. «Ночью оргкомитет заседал в доме Барро, передавая из рук в руки бумагу префекта полиции: говорили, что по всему предполагаемому маршруту шествия будут войска и никто никуда не попадет. Тьер предложил уступить, Барро колебался». Левые лидеры, Ледрю-Роллен и Блан, поддержали Тьера, тогда сдался и Барро — «слили протест», даже не начавши. Ламартин, возмущенный, со слезами на глазах, сказал, что пойдет на штыки, и несколько его сторонников — малый оргкомитет — ушли совещаться к нему домой. «Магазины закрылись в тот вечер позже обычного. В полночь было официально объявлено, что оргкомитет отменяет митинг. Всю ночь в город входили войска. Париж казался спокойным; на самом деле Париж ждал».