Насколько сильна сия привязанность, настолько тяжела и разлука. Она была бы для меня несносна, если бы я не утешался надеждою когда-либо увидеть ещё любезную сердцу моему Одессу. Между тем воспоминание проведённых в сём городе дней будет для меня приятнейшею мыслию; благоденствие всего края пребудет всегда жарчайшим моим желанием.

При сей горестной разлуке я не должен и не могу забыть, что если добрые мои намерения имели желаемый успех, если в чём-либо споспешествовал я ко благу Одессы и ея жителей, то ни чему иному сим обязан, как усердному и единодушному содействию почтенных моих сотрудников и граждан города. И потому непременным долгом поставлю принести Вашему превосходительству, равно всем гг. чиновникам военным и гражданским, купечеству и гражданам, пред коими прошу Вас быть изъяснителем чувств моих, истинную и совершенную благодарность, как за то содействие во многих трудных обстоятельствах, так и за искреннее ко мне благорасположение, в котором неоднократно имел случай удостовериться.

Благодарность сия никогда не изгладится из души моей, и я только те минуты жизни почту счастливыми, в которыя буду слышать о благоденствии Одессы.

Приятно и лестно для меня надеяться, что жители сего города, несмотря на разделяющее нас разстояние, сохраняют меня в своей памяти и всегда будут полагать в числе своих, по тому чувству, которое неизменно во мне останется. Впрочем, я несомненно уверен, что Одесса процветёт и вознаградит все прошедшия свои потери и несчастья — первым и вернейшим залогом сего служит выбор Всемилостивейшим Государем Императором того почтеннейшаго начальника, на котораго Его Величество соизволил возложить свою доверенность в управлении Новороссийским краем и коего благодетельныя намерения мне известны.

Примите засвидетельствование того истиннаго почтения и преданности, с коими навсегда пребыть честь имею,

Милостивый Государь, Вашего Превосходительства Покорнейший Слуга

Э. Дюк-де-Ришелье».

Минуй нас пуще всех печалей...

Для герцога де Ришельё начались трудовые будни. 16 октября 1815 года комиссия по вопросам контрибуции с грехом пополам завершила деятельность. Франция должна была выплатить за пять лет 700,5 миллиона франков и на протяжении минимум трёх лет содержать оккупационную армию, на что должно было уйти ещё 450 миллионов. Кроме того, она согласилась уплатить 386 миллионов в качестве компенсации расходов союзных армий за время их пребывания на французской территории с июля этого года (и это без учёта разрушений и разграбления имущества захваченных крепостей ещё на 22 миллиона). Контрибуцию предстояло выплачивать каждый квартал траншами по 40 миллионов. Эти деньги распределялись следующим образом: 137,5 миллиона — пограничным государствам: Великому герцогству Нижний Рейн, Пьемонту, Испании; 388 миллионов — четырём великим державам и 175 миллионов — на сооружение линии укреплений по границам Франции. (Кроме того, правительство тайно выплатит 4 миллиона 320 тысяч франков на содержание русской армии «в благодарность за услуги, оказанные Россией в ходе переговоров», и ещё 16 миллионов разным переговорщикам, в том числе три миллиона Блюхеру). Помимо этого, Франция должна была заплатить долги иностранцам, сделанные во время Империи, и компенсировать англичанам ущерб за конфискацию их имущества в 1793 году — эти две статьи расходов требовали по 3,5 миллиона. Где взять такие деньги? Советник Уврар[62] предложил образовать синдикат банкиров, который заменит собой казначейство и займётся выплатой контрибуции. Ришельё был в замешательстве. Он плохо разбирался в финансовых вопросах и никогда не ворочал подобными суммами. Решили пока повременить.

Предварительное соглашение по военным вопросам было подписано 22 октября. Договорились, что каждая из четырёх союзных держав разместит во Франции тридцатитысячный военный контингент, Бавария — десять тысяч, Дания, Саксония, Ганновер и Вюртемберг — по пять тысяч, итого — 150 тысяч солдат в восемнадцати крепостях под общим командованием Веллингтона. Военная оккупация была в глазах союзников (казна которых тоже была пуста) гарантией исполнения Францией своих финансовых обязательств, а заодно превентивной мерой на случай попыток поколебать установленный порядок. У Франции своей армии не было: старая, наполеоновская, была распущена ордонансом от 16 июля 1815 года, а новая, королевская, которую должен был организовать маршал Гувион-Сен-Сир, существовала пока лишь на бумаге. Порядок поддерживался только жандармерией и Национальной гвардией, тоже претерпевающей реорганизацию; в Париже она насчитывала 35 тысяч человек.

«Положение явно незавидное, — писал Ришельё Деказу в ноябре. — Возможно, мы наделали глупостей, но и более ловкие, чем мы, оказались бы в затруднении. Больше всего я опасаюсь, что будут думать, будто меня поддерживают иностранцы, о чём уже начинают поговаривать. Это было бы самое ужасное».