Читаем Dirty Dancer (СИ) полностью

Трещит что-то внутри его деревянных внутренностей, и понимаю, что всё – больной безнадёжен, только выкинуть. Понимаю вместе с тем, что, собственно, Кайлер подо мной и его подбородок ровнёхонько напротив моих губ.

Забавный малыш.

У нас есть секс, но он упорно отказывается целовать меня. Опять. Только изредка, только случайно, мельком, почти против его воли сорванные короткие поцелуи.

– Ты весишь тонну, слезь с меня, слон, – задушено хрипит, безуспешно пытается спихнуть меня в сторону, уперевшись ладонями, а я замечаю только болезненный румянец, заливший его щёки, и прикушенную губу.

Тянусь к ним, к этим самым губам, тянусь, и не встречаю серьёзного сопротивления. Пальцы, до боли сжавшие плечи, не в счёт.

Почти целую его, почти-почти, с каким-то особенным трепетом жадно втягивая в себя его сорванный вздох, и…

Карман некстати оживает от вибрации телефона. Кайлер вздрагивает и отворачивается в сторону.

– Снимите с меня ЭТО! Он меня сейчас сломает! Меня не возьмут в ремонт! Эй, вы что там, передохли все?! – вопит почти мне в ухо, оглушает, и опираюсь на руки, чтобы со следующим рывком дёрнуться назад и встать на ноги.

Звонящий оказывается упорным гадом. Гадом, который вывел мальчишку из почти магического транса, когда он почти позволил мне…

Ой, бля, да кто там уже?!

Пальцы раздражённо дёргают карман джинс, никак не могут добраться до телефона, и когда всё-таки выцарапывают его, вызов всё ещё идёт.

Номер не определился, что достаточно странно, ибо это мой старый телефон и все возможные контакты давно записаны и даже поделены на подгруппы вроде "Важное" и "Не поднимать вообще".

Пожимаю плечами и, уже настроившись на визг далеко не первой пронырливой фанатки, отвечаю.

И голос на том конце трубки действительно оказывается женским, но знакомым настолько, что невольно уголки губ опускаются вниз, а скулы сводит.

Веселья и лёгкого опьянения – как ни бывало.

Этот номер я, пожалуй, определил бы в категорию "Сжечь суку на досуге". Суку, которая всегда, мать её, имела надо мной странную, почти гипнотическую власть.

Только поэтому я дослушиваю её до конца. Предлагает – даже, судя по интонации, в известность ставит, – встретиться. Через полчаса, недалеко от студии.

Физически чувствую, как цепкая наманикюренная лапка сжимает мои яйца, перекатывает на ладошке и вот-вот грозится расплющить.

– А мне-то за каким хуем это? – спрашиваю, особо не рассчитывая на разъяснения или ответ.

Оказываюсь прав, когда елейно обещает, что я всё увижу сам.

Что, блядь, я там увижу? Как ты облысела или ботокс из губ вытек?

Скидывает, не прощаясь, и я, кажется, чувствую, как метафорическое дерьмо, в которое я без сомнения вляпался, пачкает ботинки. И воняет, ох, как воняет.

Подхожу к Джеки и, перехватив его руку за предплечье, подношу часы к глазам. Задумчиво цокаю языком и, ни на кого конкретно не глядя, прошу ребят закинуть Кайлера домой.

Цепляю куртку, не свою сначала даже, только мгновением позже, вынырнув из своих мыслей, нахожу нужную и, не прощаясь, почти бегом покидаю студию.

Закон кармического равновесия, мать его. Выходка с хуями не прошла даром.

Знал бы, что провидение пизданёт в ответ так, отправил бы ёбаных котят.

***

– Свечи, ты серьёзно?

Со всем доступным мне сарказмом приподнимаю бровь и падаю на стул с высокой резной спинкой прямо так, не снимая куртки. В любом случае, я не собираюсь задерживаться тут надолго.

Дешёвые закусочные с кошатиной в кебабе нравятся мне куда больше пафосных ресторанов. А назначить встречу в другом месте она была физически не способна.

Антураж – наше всё, верно, Джейн?

– А что с ними не так? – невинно интересуется девушка, губами касаясь кромки поднесённого ко рту бокала с водой.

Невозможно красивая, как отретушированная глянцевая картинка, с уложенными локон к локону тёмными волосами и идеально накрашенными губами.

Я всегда западал на таких кукол, грешен.

– Хуй на свечи, с тобой что не так?

– Не выражайся, Рэндал. Мы в приличном заведении.

– Да ты что? - ядовито скалюсь, борясь с желанием закинуть ноги на стол только потому, что это будет засчитано ей, как форма почти детского протеста. А я сдохну на месте, если доставлю этой суке такое удовольствие.

Невольно оглядываю её, пытаясь подметить, что изменилось за то время, что она благоразумно не мельтешила у меня перед глазами, и во рту как-то мерзко пересыхает разом, когда взгляд упирается в округлый, явно тянущий месяц на седьмой, не меньше, живот.

Сглатываю, очень не смутно догадываясь о причине её внезапного желания поговорить.

Это сколько же выжидала, а.

– Что-то ты разжирела, из агентства не выперли?

– Что-то ты побледнел, может, водички? – вкрадчиво воркует и протягивает мне бокал.

– Убери, пока я тебе руку не сломал, сука. И даже не думай, что повесишь это, – кивок в сторону "этого" выходит очень выразительным, – на меня.

Мой выпад не производит на неё ровно никакого впечатления. Продолжает пилить лист салата на своей тарелке с таким видом, словно я только что сделал ей комплимент.

– Всё ещё спишь и видишь, как скидываешь моё тело посреди океана?