Читаем Директива Джэнсона полностью

Через несколько кварталов от так называемого «золотого изгиба» появились первые корабли, превращенные в жилье, стоявшие на якоре в ржавой, илистой воде канала. Эти плавучие дома, неизменная характерная черта Амстердама, появились в пятидесятые в ответ на нехватку жилья. Несколько десятилетий спустя городской совет принял закон, запрещающий появление новых домов на воде, но тем, что уже имелись, было разрешено остаться при условии регулярного внесения арендной платы.

Джэнсон поочередно осмотрел корабли. Ближе всего к нему находилось что-то вроде длинного бунгало, обшитого коричневой дранкой, с небольшой трубой на ржаво-бурой железной крыше. Следующий плавучий дом напоминал высокую оранжерею; изнутри стеклянные стены были завешаны шторами, укрывая обитателей дома от назойливых взглядов. Соседний корабль выделялся ажурным парапетом вокруг верхней палубы. У входа двумя скворечниками торчали старинные фонари. Горшки с геранью свидетельствовали о том, что хозяин гордится своим жилищем.

Наконец Джэнсон увидел знакомую кабину, выкрашенную облупившейся голубой краской. Растения в цветочных горшках давно засохли, подслеповатые окошки покрывал толстый слой копоти. На палубе рядом с кабиной стояла скамейка из посеребренного временем дерева. Доски палубы покоробились и разошлись. Плавучий дом стоял на якоре рядом с автостоянкой на набережной. Подходя к нему, Джэнсон ощутил сердцебиение. Много лет прошло с тех пор, как он в последний раз бывал здесь. А может быть, судно уже сменило владельца? Уловив отчетливый едкий запах марихуаны, Джэнсон успокоился: не сменило. Поднявшись на борт, он толкнул дверь кабины, оказавшуюся, как он и ожидал, незапертой.

В углу залитого пятнами солнечного света кубрика, скорчившись, сидел мужчина с длинными грязно-седыми волосами, склонившийся над большим листом ватмана. В обеих руках он держал разноцветные пастели, то и дело летавшие над ватманом пестрыми колибри. Рядом с красной пастелью дымилась сигарета с марихуаной.

— Ни с места, мать твою! — тихо произнес Джэнсон.

Барри Купер медленно обернулся, усмехнувшись какой-то одному ему известной шутке. Узнав своего гостя, он немного протрезвел.

— Эй, мы ведь друзья, правда? Мы ведь с тобой друзья, правда?

На его лице появилась глуповатая улыбка, но в вопросе сквозили нотки беспокойства.

— Да, Барри, мы с тобой друзья.

Барри испытал заметное облегчение. Он раскрыл объятия; ладони у него были перепачканы краской.

— Крошка, подари мне любовь. Подари мне любовь. Как давно это было? Оп-ля.

Речь Купера представляла собой странную смесь американского студенческого жаргона семидесятых с выхваченными литературными цитатами: он уже больше двадцати пяти лет жил за границей, и его язык остался замороженным на реалиях начала последней четверти прошлого века.

— Давненько мы с тобой не виделись, — сказал Купер. — А может быть, это было совсем недавно. Как ты полагаешь?

История их взаимоотношений была запутанной; оба не понимали до конца друг друга, но того, что понимали, хватило для установления рабочего партнерства.

— Могу угостить тебя кофе, — предложил Купер.

— Это было бы просто замечательно.

Опустившись на слежавшийся бурый диван, Джэнсон осмотрелся вокруг.

Здесь мало что изменилось за прошедшие годы. Купер постарел, но именно так, как можно было от него ожидать. Копна седеющих темных волос, уступив времени, стала практически совершенно белой. Вокруг глаз появилась сеточка морщинок, а линии, проходящие от уголков губ к носу, теперь казались высеченными резцом. Между бровями обозначились отчетливые вертикальные складки, а лоб избороздили горизонтальные морщины. Но это был Барри Купер, тот самый Барри Купер, немного испуганный и немного сумасшедший, но в основном не тот и не другой. В дни его молодости это соотношение было иным. В начале семидесятых Барри быстро перешел от обычного студенческого радикализма к серьезным вещам, к жесткой, грубой реальности, и постепенно шаг за шагом дошел до членства в организации «Метеорологи»[37]. Долой существующую систему! В те дни эти слова звучали простым приветствием. Болтаясь в университетском городке Мэдисон, штат Висконсин, Барри познакомился с теми, кто был хитрее и умел убеждать; эти люди развили возникшие в нем зачатки недовольства властью до заоблачных высот. Мелкое хулиганство, направленное на то, чтобы досаждать правоохранительным органам, переросло в настоящий экстремизм.