Репнин. Не исключен и такой вариант.

Чичерин. Как думаете вести себя? Ждать или действовать?

Репнин. Действовать.

Чичерин. Тогда как?

Непросто ответить Репнину на этот вопрос. Если бы можно было встать и пройти из одного конца аппаратной в другой. Где-то в конце вагона настенные часы бьют одиннадцать. Наверно, и в кабинете Чичерина бьют сейчас часы, те, большие, с золотым циферблатом.

Репнин. Если события не примут неожиданного оборота, склонить вернуться в Москву всех остальных.

Чичерин. Если не примут неожиданного оборота? Ну что ж, я, пожалуй, согласен.

В заключение разговора Репнин спросил, следует ли ему ждать представителя Наркоминдела, как это предполагалось вначале.

Из ответа Чичерина Николай Алексеевич вонял, что такая перспектива не исключена.

Репнин вернулся. Северцева не было. Он не дождался окончания разговора и выехал в город. Видимо, выехал поспешно. В пепельнице лежала трубка. Она продолжала дымиться.

Был первый час ночи, когда Репнин направился домой. В окнах давно погас свет. Поблескивала река. В белом июльском небе купола кремлевского собора выглядели призрачными. Далеко за городом шальные выстрелы рвали тишину.

Репнин вспомнил разговор о Маркине и вновь, как тогда в Питере, ощутил при упоминании этого имени тревогу. Он не мог до конца понять теперь, как не понял тогда, чем ей был интересен этот человек и каковы были истинные причины их добрых отношений, а может, даже дружбы. Репнин был убежден: то, что делала Настенька теперь, в сущности, было определено желанием порвать со всем тем, чем был для нее мир ее первого мужа, и вернуться к добрым берегам юности, ко всему тому, что неизменно отождествлялось с обликом и именем отца. Как ни сильно было ее чувство к Репнину, она должна была признать, что он чужд идеалам ее юности. А Маркин? В нем были и симпатичная простота, и добрая лукавинка, то есть как раз то, что она привыкла видеть в отце и что она так ценила в людях.

Автомобиль пересек площадь. Дома были погружены в темноту – город видел уже третий сон. Только «Золотой якорь» бодрствовал – желтое пламя дымилось в окнах.

96

В полдень к Репнину явился Кокорев, он робко вступил в гостиную.

– Прошу вас. – Репнин указал на кресло.

В тот раз Кокорев за минуту их встречи в ночи открыл Репнину много. Сколько же минут потребуется ему сейчас, чтобы поставить все с ног на голову?

– Курите? Прошу. – Все протокольные слова, пока не было сказано ни единого человеческого.

– Благодарю вас, Николай Алексеевич. – В который раз уже Кокорев робко-почтительно повторил «Николай Алексеевич» и получил в ответ «вы», «вас», «вам». Да надо ли с ним так говорить?

– Я осведомлен о целях вашего приезда в Вологду, – начал Кокорев и неистово загремел коробком со спичками, пытаясь зажечь папиросу – столь несложная операция стала вдруг ему не под силу. – Быть может, то, что я сообщу, будет вам полезно, – добавил он почти скороговоркой.

Репнин поднялся, пошел по комнате. Когда он обернулся, увидел Кокорева со спины – сутулая спина, седины: такое впечатление, что место Кокорева занял старик. Вскоре после того как Кокорев принес томик Уитмена. Елена спрашивала отца: «Дано ли человеку право убивать другого?» Кроткая Елена, и вдруг такое. Не иначе, как на мысль эту навел «Комиссар» – этим именем уже окрестили у Репниных Кокорева.

– Я вас слушаю, – произнес Репнин все тем же тоном и вновь подумал: «В самом деле, надо ли с ним так говорить? Ведь он оробел не потому, что робок, – слава богу, на фронте, наверно, бывал в переплетах. И не потому, что он, Репнин, важная птица. Просто Николай Алексеевич – отец Елены». – Положение продолжает оставаться тревожным?

– Да, очень, – произнес Кокорев и придвинул стул. – Помните наш разговор о заговоре послов?

Репнин встревожился – беседа обещала вторгнуться в самую опасную сферу.

– Помню, разумеется. Но я часто вспоминаю и вашу реплику о Локкарте и Робинсе. – произнес Репнин. – Да, по дороге в Смольный, второй раз… – уточнил Николай Алексеевич. Среди явлений, которые вызвал к жизни дипломатический Петроград, история Локкарта – Робинса была во многом примечательна и неизменно вызывала интерес Репнина.