Часа тишины недостаточно, чтобы совладать с этим вечером и этим днем. «Там положение русских рабочих», – сказал Дзержинский. Он так и сказал: «русских рабочих». Так вот к какой цели он шел длинными российскими трактами с кандалами на ногах! Длинными российскими трактами… Россия, мать родимая, как же трудны мысли о тебе!

Николай Алексеевич оглянулся: Кремль, мощный изгиб стены, завершающейся вдали Троицкой башней. Репнин шел к Кремлю, знал, что он рядом, и все-таки, когда увидел его, вдруг ощутил, что не хватает дыхания. Что-то было для него в облике Кремля непреходящее. Оно пришло в сегодняшний день из всевластной древности и будет воспринято будущим и распространено на века.

72

Из окна дома Белодедов на Литейном была видна просторная крыша соседнего особняка, крытого фигурной черепицей. Только вчера глыба снега на черепичной крыше была нерушима, Петр любовался ее могучим пластом – с завидной точностью она повторяла контуры Австралии. Однако к утру пласт растаял до пределов Скандинавии, а к полудню повис чахлым стебельком – так на школьной карте выглядят Апеннины.

Петр явился в полдень, явился неожиданно.

– Собирайся, мать, и кличь Лельку. Да, да, заколачивай свою церковь, отдавай ключи соседям, а сама – со мной. Кстати, и машина у ворот.

Мать тронула ладонью рябое лицо, но с места не сошла.

– У-у-у… шальной! И когда ты переделаешься.

Она поднесла ладонь к глазам, неторопливо вытерла, хотя глаза были сухи – нелегко вытапливались у нее слезы: если плакала, то без слез.

– Ну, жди, – бросил Петр, – может, чего и дождешься. Только Лельку я возьму.

Уже под утро где-то на перегоне между Тверью и Клином Петр проснулся, за окном клубился туман, обильный, предутренний, в вагоне было холодно, тепло ушло еще с вечера. Петр снял с себя одеяло, укрыл Лельку, укрыл старательно, заправив одеяло за спину. Она едва заметно шевельнула плечом, произнесла что-то свое, невнятное. Она показалась Петру совсем малышкой, несмышленой и беспомощной, очень хотелось протянуть руку и коснуться щеки, а может, задержать ладонь где-то у виска, так, чтобы тепло проникло в руку.

– Ты не спишь, Петя? – Она выпростала из-под одеяла кисть руки. – Как там будет? – Она указала взглядом на окно.

Он дотянулся до ее руки.

– Этот парень… муж твой, что погиб под Солдау…

– Грика?

Он заметил: так говорят только на Кубани – Грика.

– Да, Гриша, он был человек стоящий? Она вздохнула.

– Очень… – Она выпростала всю руку, положила на одеяло, рука была тонкой, четко очерченной. – Он был человек необыкновенный, Грика. – Она вздохнула, помедлила, она чувствовала, что Петр ждет следующего слова. – Я заметила, парень с такой внешностью – баловень судьбы, белоручка, а Грика…

Она умолкла, а Петру хотелось договорить все, что не было еще сказано.

– Это ты по нем… черное платье надела? Она долго молчала, точно дожидаясь, когда тронется поезд и тогда грохотом и посвистом, стуком колес заколотит все, что было и должно быть сказано.

Но поезд не шел.

– По нем, Лель?

Она натянула одеяло, скрыв и плечи, и подбородок, и рот, только глаза были обнажены.

– Да, по нем, – произнесла она. – Убили его – точно сердце мое живое в огонь кинули. – Она вздохнула, будто не хватило воздуха. – Это такое варварство. Петя, такое варварство. А когда погиб, осталось чувство вины перед ним. Все казалось: никто не виноват, только я.

Поезд тронулся. Потек седой туман, нескончаемая полоска леса вдали, белая полоска снега в кювете, поля, перечеркнутые косыми линиями льда.

– Ты сказала, парень с такой красой – баловень? А я заметил, это бывает у художников.

– Ты знал такого? – спросила она. Он отрицательно покачал головой, засмеялся.

– Знал… такую.

Она улыбнулась.

– Там, Петь?

Петр подумал: скоро четыре месяца, как он уехал из Лондона, целых четыре. Не было бы того, что произошло в жизни Петра за эти четыре месяца, наверно, не пережить бы разлуки с Кирой. Но в эти месяцы одно событие следовало за другим, и события эти, как камни, падающие с гор, преградили реку памяти. Нет, реку памяти преградить нельзя – она вспухнет и разметет камин, не пытайся преграждать!

Ранним вечером он взял Лельку за руку и повел смотреть город. Они шли по Тверской, скрепив руки и размахивая ими, весело, как ходили, наверно, в детстве. По небу бежали облака, крепкие и яркие, точно каждое из них было завернуто по солнцу. Лелька раскраснелась, казалось, даже загар подрумянил щеки, прогнав и природную бледность и усталость, да и в глазах поубавилось сини. Они спустились к реке, долго шли по набережной, вспоминал свободную невскую воду. У храма Христа Спасителя перебрались на ту сторону и уже к вечеру добрались, счастливые и усталые, до Нескучного сада.

Было холодновато и ясно.