Читаем Дипломаты полностью

– Вспомнил сегодня Афины! – произнес он почти ликующе – он был очень торжествен в парадном мундире, шитом золотом. – Вспомнил Афины и пошел в церковь… Как я любил ходить в Афинах в церковь! Ничего не знаю красивее церковного пения… – Мирбах сиял, зубы, не по возрасту молодые, искрились. – Знаете, когда басы гудят в церковных сумерках, нет, это великолепно! – Щеки Мирбаха лоснились, глаза были полны доброго огня, да и щедрое золото мундира торжественно блестело. – Нет, нелегко расстаюсь с землей старой и небыстро привыкаю к новой земле. Сейчас смотрю кругом и думаю: как расстанусь с Россией?

Петр слушал и думал: как можно так воодушевиться тем, к чему ты, собственно, совершенно равнодушен? Ведь нельзя же серьезно поверить, что Мирбаху сию минуту, именно сию минуту так необходимо говорить о церковном пении. Вот он расплылся в улыбке, и кажется, даже золотые нашивки полны радушия, а ум в это время равнодушен. «Без обаяния нет дипломата, – наверняка думает сейчас Мирбах. – И при всех обстоятельствах надо уметь расположить человека, если даже ты и не знаешь, будет ли этот человек тебе полезен когда-либо».

Петр окинул взглядом зал заседаний – однако зал специально наряжали к нынешнему дню. Все под темный цвет скатерти, укрывшей большой стол: и жесткие полукресла, и небогатые драпри на окнах, и даже полумрак, который перекрасил в унылые краски все живое и мертвое, – окна закрыты шторами и точно сужены, чтобы, упаси господи, слишком много света не ворвалось в зал.

Петр смотрел в окно. За толстым пологом ненастья, за дымами и тучами зябко куталось робкое дневное светило. Так вот оно, это унылое солнце мартовского дня, который недруги избрали, чтобы на века врубить в металл и камень беду России.

Прозвучал колокольчик – звон был почти малиновым. Председателя явно смутил легкомысленный звук, и он, торопливо опустил руку.

– Я предлагаю простейший способ ведения заседаний, – сказал председатель и посмотрел в глаза Гофману, будто бы почтенное собрание, поместившееся в этом зале, все сто человек, расположившиеся за длинным столом, сейчас представлял только Гофман. – Договор прочитывается вслух, статья за статьей, и тут же постатейно обсуждается. Как вы полагаете? – Хотя «вы» относилось ко всем, председатель обратил взгляд на Гофмана. Гофман тихо опустил глаза. – Итак, других мнений нет. Приступаем к чтению. – Председатель посмотрел на секретаря, сидящего поодаль. Тот поднялся над столом, с трудом извлекая длинные ноги, кажется, нет им конца.

Чтение началось.

Это еще не договор и, строго говоря, не преамбула – секретарь зачитывает длинный список делегатов. Всех тех. кого правительства уполномочили подписать договор. Петр заметил: как ни безучастно лицо делегата, когда секретарь называет его имя, оно вдруг странно меняется, выражая и растерянность, и несмелое внимание, и чувство собственного достоинства, появившееся на миг, только на миг, и даже не совсем свойственное этому лицу радушие.

Фон Розенберг (в отсутствие Кюльмана он был главой делегации) качнулся в кресле и торжественно приподнял недобро-красивое лицо. Генерал Гофман беспомощно шевельнул плечами, как птица, у которой перебиты крылья. Он не мог не понимать, что вопреки протокольным условностям глава делегации он. Гофман, а не Розенберг, и он, Гофман, а не кто другой сегодня герой дня.

Австрийский советник Чичерич фон Бачани печально сомкнул глаза, и нервный тик исказил его лицо. (Вместе со своим министром иностранных дел Черниным он испытал искушение заключить сепаратный договор с Россией и был нещадно бит союзниками – казалось, следы этого битья хранит сейчас лицо, изуродованное гримасой.)

Генерал-адъютант Зеки-паша, турецкий военный атташе в Берлине и делегат султана на конференции, услышав свое имя, встал, попробовал пробиться из второго ряда в первый и, когда это не удалось, почтительно раскланялся. (Во многовековом единоборстве с Россией пришел черед и оттоманской Турции почувствовать себя победительницей и хотя бы отчасти вознаградить себя за Рымник, Измаил и Фокшаны с Плевной.)

Полковник Петр Ганчев. осененный званием флигель-адъютанта его величества царя болгар, когда секретарь назвал его, прищелкнул под столом каблуками. (Болгарская ли мать родила почтенного полковника и слыхал ли он когда-нибудь о Шипке, а если слыхал, какая тропа привела его в Брест, на эту Голгофу братской России?)

– Императорская Германия… – прозвучал голос секретаря, такой чистый и успокаивающе ровный, будто голос этот возник не на земле, а на небе, – …и обязуемся всегда жить в мире и дружбе… – прочитал секретарь, и, казалось, его устами глаголет истина: всегда России и Германии жить в мире и дружбе.