Читаем Дионис преследуемый полностью

В воззрениях орфиков мы также встречаем Титаномахию и фундаментально важную мистерию убийства Диониса, который был растерзан и съеден Титанами. Эта мистерия легла в основу орфической антропологии, в центре которой находится человек как двойственное существо, сочетающее в себе два начала — дионисийское и титаническое. Земная плоть мыслится как гробница для души («то сома инэ то сэма», «тело — это могила»), отсюда их стремление к победе над титаническим началом и освобождением небесного семени бога Диониса. Лосев поразительно точно охарактеризовал орфизм как «философскую теорию мифа о растерзании», он пишет, что «по учению орфиков, сам Дионис есть не просто идеальное бытие, но именно ум и, поскольку это бог, то именно мировой ум и мировая душа»²⁰. Распространенное заблуждение, гласящее, что в Античной Греции процветал культ тела (яркими чертами греческой культуры культ тела и антропоцентризм становятся лишь со времени сокрытия Дионисийского начала и «темной», таинственной мистериальной Греции), никоим образом не затрагивает воззрений орфиков и мистериаль-ную мудрость, беспощадно отметающую телесный элемент, подверженный распаду. Дионисийская Греция не знала культа тела вообще. В одной из лекций о боге Дионисе Евгений Всеволодович Головин говорит о том, что если мы собираемся рассуждать о досократическом периоде, мы должны принять во внимание, что «акцент, который делали греки, никогда не был акцентом на внешний мир и на тело, акцент был только на душе”¹³, однако немало важно понимать и то, что “в человеке античности тело не слишком отличается от души, то есть, нет строгого разделения тело-душа-дух: это единый организм, в котором тело занимает периферийную материальную позицию. Тело занимает позицию самую ничтожную, то есть, тело есть то, что погибает. Погибает оно примерно одинаково и для египтян и для греков — для всех них это почти такая же катастрофа, как, если бы мы, обрезая ногти или волосы, стали проливать слезы, что ногти лежат на полу, а волосы еще неизвестно где...”¹⁴. По убеждению Головина, античный мир знал лишь пренебрежение к материи и, безусловно, ему не был известен страх смерти, парализующий современного человека. Мы знаем, что ницшеанский дионисизм настаивал на низвержении “потустороненнего мира”, что был создан страданием и бессилием как последнее пристанище для слабых духом, но при этом дионисизм Ницше равным образом отвергал и “душу”, вместо того, чтобы “вспороть” тело скальпелем предельного безумия

²⁰ Лосев. А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957. С. 156.

и высвободить частицу растерзанного бога (и в этом, пожалуй, единственное отличие немецкого философа от античных мудрецов). В мире Диониса телу может быть уготована только одна участь — быть разорванным: безжалостно, мгновенно, яростно. Но никогда Дионисийское начало не настаивало на изнурении тела и телесном аскетизме. Лишь рассматриваемое отдельно от души, тело становится бесполезным бременем, но античный грек не воспринимал тело в контексте подобного разделения, полагая тело-душу-дух за нечто единое.

Несомненно, разделение на “потусторонний” и “посюсторонний” миры чуждо Дионису, чье воинство включает в себя и живых / одержимых богом и мертвых. Впрочем, как замечает Головин, подобное разделение чуждо всему греческому миру в целом. Речь должна идти о «мире вообще», «мире как таковом». «Для античной мифологии нет этого мира и того мира. Эти миры одинаковы. Точно так же сон и реальность, сон и действительность абсолютно совпадают. Между ними никогда не делается никакой границы, и это представление о сне и реальности отделяет нас необычайно от античного мировоззрения”²³. Можно сказать, что в этом смысле Ницше был как никто иной близок к античным грекам.

Важно отметить, что орфики возносили молитвы об искуплении греха Титанов, о чем подробно пишет Вяч. Иванов:

«Из установленной орфиками дионисийской догматики логически развивается в лоне их общины понятие мирового грехопадения и первородного греха, но народу не сообщается, за отсутствием определенно выработанного восполнительного учения о мировом искуплении, постулат которого, тем не менее, был столь отчетливо сознан теологическою мыслью, что обусловил, несмотря на смутность мифологической символики, его облекавшей, поэтический замысел Эсхиловой трилогии о титане Прометее. Догмат о грехопадении был также выведен из мифа о титанах.

Дионису Разрешителю (Lyseus) орфики воссылали молитвы за титанов, как виновников первородного греха. Это были вместе и молитвы о мировом искуплении, которое мыслилось только чаемым в эпохе грядущей и непосредственно предносилось

религиозному сознанию в образе прощенных титанов, как и для Эсхила, в его „Освобожденном (lyomenos) Прометее“, разрешение титанов от уз знаменует начало нового Зевсова царства, нового завета между небом и землей. Образец упомянутых молитв находим в следующем отрывке (fr. 208) литургической поэзии орфиков, естественно не договаривающей всего до конца и предполагающей догматический комментарий, преподанный изустно: