— Чего кулаками сучишь, ирод поганый! — придя в себя, наступает на Гордея Лукича прачка.

— Кому веру даешь? Мы все на берегу были! — кричат вокруг женщины.

— Измываешься над сиротой, бога не боишься! — причитают они, заслоняя собой Леньку.

— Мы все видели! Дяденька, не трожь его! Это она врет, ей-богу, врет! — волнуются подростки.

Митрич сурово качает головой:

— Эх ты, Гордей… Кулачник! За святое дело разбой учиняешь.

— А мне плевать на это дело! И совет ваш здесь не нужон. Я из-за него неприятности себе иметь не желаю! — Он указывает толстым пальцем на онемевшую от испуга Динку. — Слышь, матери жалиться пойдет! А кто отвечать будет? Хозяин! Да я с него три шкуры за это спущу!.. Пошел домой, гад?

Он хватает Леньку за плечо, тяжелым пинком бросает его вперед и, не глядя на людей, молча шагает за мальчиком, по пути настигая его ударами кулака. Ленька, плача и спотыкаясь, бредет по берегу. Вдогонку ему несутся горестные причитания женщин:

— Ох, божечка, божечка! И вступиться-то некому!

— А как ты вступишься, когда его полное право над мальчонкой, — хмуро говорит Митрич.

— Гляди, гляди! Опять бьет! Да что ж это такое, люди добрые! — волнуется прачка.

— Эх ты, паскуда! — неожиданно бросает Динке белобрысый парень и, сплюнув на песок, утирает рот рукавом. — Знал бы, не вытаскивал тебя, подлюку!

Общий гнев обрушивается на девочку.

— Маленькая ты, а бессовестная! Совести в тебе нет? — сурово корит ее рыбак Митрич.

— У-у, змееныш! Задушить тебя мало, не то что спасать! — злобно шипит прачка. — Чего мальчонку под кулак подвела? Ну? Что рот раззявила? Беги, жалься мамашеньке своей!

— Что ж, господское дитё. Яблоко от яблони недалеко падает. Ихняя благодарность известна… — вздыхает другая женщина.

Откуда-то из-за спин трусливо выглядывают Трошка и Минька.

— Тетенька, тетенька! Это Макака! — дергая прачку за рукав, гнусавит Минька. — Она знаешь какая язва! Чуть что — и в драку лезет!

— И каменьями кидается, — добавляет Трошка. Но Динке сейчас не до них. Как затравленный зверек, она испуганно водит глазами по лицам взрослых. Среди этих недобрых лиц — испещренное морщинами лицо старого рыбака. Мягкий укоряющий взгляд его внушает доверие. Динка бросается к нему.

— Дядечка! Дядечка! — бормочет она, прижимаясь к потной рубахе Митрича и захлебываясь слезами. — Дядечка… тот мальчик топил меня или спасал?

Женщины невольно затихают. Митрич наклоняется к девочке и удивленно смотрит в ее умоляющие глаза.

— Топил или спасал? — отчаянно цепляясь за него, повторяет свой вопрос Динка. Митрич кладет руку на ее голову.

— Спасал, дурочка… — мягко говорит он.

— А… за волосы… зачем? — всхлипывает Динка. Лицо Митрича освещается грустной улыбкой.

— Ну, как — зачем? Ведь утопший не сознает себя, цепляется. Завсегда их за волосы хватают, — объясняет он.

Динка разнимает руки и, не глядя ни на кого, идет по берегу. Ноги ее тонут в песке, спотыкаются о камни.

Громкий плач доносится до оставшихся на берегу.

— Жалеет, — с чувством говорит Митрич и, словно извиняя девочку в глазах всех присутствующих, поясняем — Глупая еще… Ишь спрашивает, зачем хватал за волосья…

Глава шестая

ДОМА

Обычно Динка является домой незадолго до обеда и обязательно норовит проскользнуть через лазейку в заборе. Но сегодня она возвращается очень рано и идет прямо по дорожке. Первой ее видит Лина и бежит сказать Кате:

— Идет наша беглянка! Недолго погуляла-нынче!

— Может, совесть заговорила? — предполагает тетка.

Но, когда девочка подходит ближе, обе они недоуменно переглядываются.

На Динке мятое непросохшее платье, волосы ее стоят дыбом, а на лице и в медленной походке выражение равнодушия и покорности.

— Батюшки! — охает Лина. — Что это она с платьем, делала? Стирала его, что ли? — И шепотом добавляет: — Умаялась…

Но выбежавшая из комнаты Мышка чует недоброе.

— Катечка! Смотри, какая Динка… Не ругай ee! — горячо просит она тетку. — Не говори ей ничего сейчас.

Но Катя и не собирается ничего говорить; она тоже обеспокоена странным видом девочки.

«Заболела?» — с тревогой думает она и идет искать градусник.

«Не емши», — догадывается Лина и идет греть ей завтрак. Мышка сбегает с крыльца.

— Иди, иди, — ласково говорит она сестренке, — тебя никто ругать не будет. Ты ведь ненадолго уходила. Что ж тут такого?

И оттого, что Динка молчит, тревога ее разрастается. Она заглядывает сестре в глаза, обнимает ее за шею. Шея у Динки холодная, мокрая, платье тоже мокрое.

— Ты была на берегу? Ты упала в воду? Но ведь платье просохнет, что ж тут такого? — испуганно бормочет Мышка, и, чувствуя потребность как-то успокоить сестру, она напоминает ей, что завтра воскресенье, что мама весь день будет дома и что к ним придут «всамделишные» гости. — Мама привезет что-нибудь вкусное, мы будем их угощать!

Динка шевелит губами и, отстраняя сестру, капризно тянет:

— Я есть хочу…

— Есть? — радуется Мышка и стремглав мчится в кухню. — Лина, Лина! Она хочет есть!

Катя стоит на террасе, держа в руках сухое платье и градусник.